М.Ю. ГАЛКИНА,
г. Москва

Приемы поэтики Достоевского в художественной прозе Бориса Поплавского

Роман «Бесы» затронул одну из самых волнующих русскую философию тем: «…личность для Достоевского антиномична, — писал Вяч. Иванов, — не только вследствие противоречивой сложности своего внутреннего состава, но и потому, что она одновременно и отделена от других личностей, и со всеми ими непостижимо слита; ее границы неопределимы и таинственны»1. В философской проблематике творчества Поплавского вопрос о личности занимает важнейшее место.

Связь героев Поплавского и Достоевского обнаружила Е. Менегальдо, указавшая, что в Безобразове воплощается «ставрогинская тема неподвижности и оцепенения»2. Соглашаясь с Менегальдо, этот вопрос затрагивает в своей диссертации О.В. Латышко3. «Ставрогинские» истоки в люцефирическом образе «героя национального одиночества» находит Е.В. Ермилова4. Иную точку зрения предлагает С.Г. Семенова, которая считает, что общую «романтически-демоническую типологию» Ставрогина и Безобразова усмотреть можно «весьма условно и приблизительно», но, скорее, герой Поплавского предстает «как экзистенциальный герой, только нашедший свои способы справляться со смертной трагедией обезбоженного мира»5. Нам кажется, что причин отказывать Безобразову в «родстве» со Ставрогиным нет. Напротив, их сопоставление поможет многое прояснить в персонаже дилогии Поплавского.

Прежде всего обратимся к портретным характеристикам героев. О внешности Николая Ставрогина хроникер сообщает, что лицо его напоминало маску, глаза были «что-то уж очень спокойны и ясны». В обществе «принца Гарри» наделяли чрезвычайной телесной силой, хотя он ее никак не проявлял. Был он «казалось бы писанный красавец, а в то же время как будто и отвратителен»6. Те же черты — непроницаемое лицо, голубые глаза, особенность которых состояла в том, что «они ровно ничего не выражали», поэтому «приписывать им можно было решительно все»7 [15], физическая натренированность, неопределенное, противоречивое впечатление и притягательность персоны для окружающих — присущи и Безобразову. При этом обездвиженность Аполлона особенно акцентирована Поплавским. Автор неоднократно подчеркивает его свойство каменеть, чем бы он ни занимался в данный момент. Когда в застилающих комнату сумерках говорит с Васенькой: «как маска Медузы с полузакрытыми глазами, еще плавало спокойное и нежное лицо Аполлона Безобразова» [29]. Когда спит: «Но где был Аполлон Безобразов все это время, когда он лежал, завернувшись, как мумия, страшно скорчившись или до странности вытянувшись в позе каменных фигур на древних усыпальницах» [38]. Когда бодрствует: «Аполлон Безобразов, высохший и заросший бородой, состязался в неподвижности с камнем, на камне превращаясь в камень, отсутствовал…» [275-276].

Но не следует говорить о Безобразове как о человеке, лишенном духовного потенциала. Он, подобно другим героям романа, глубоко мистическая натура, но с иным мистическим опытом: «Я часто как-то вовсе отсутствую, будто засыпаю наяву», — скажет он о себе [188]. Аполлон определенно ориентирован на эллинистический образец единого совершенствования тела и духа, когда физические упражнения тренируют человека и в метафизическом плане. Конечной целью культивирования силы воли (ценнейшей для стоика добродетели) является преодоление тяги к жизни вообще. Но, истребив все желания, то есть приблизившись к ожидаемому идеальному состоянию, Безобразов не обнаруживает в себе гармонии. Он начинает хотеть смерти. Лишенная желаний жизнь тяготит его, казалось бы, полностью отгородившуюся от мира личность.

После нескольких дней, проведенных в замке на севере Италии, сознание Аполлона заполняет мысль о смерти. Но так как самоубийство противно ему «как триппер» [205], Безобразов склоняет Терезу к убийству: «Вы христианка, Тереза, освободите меня, пожалейте мои лучшие дни», — говорит он, вручая ей браунинг [176].

Не исключено, что драматургия этой ситуации навеяна сценой из «Преступления и наказания». Заманив к себе Авдотью Романовну, Свидригайлов хочет добиться ее любви в обмен на свободу брата-преступника и безбедную, безопасную жизнь всей ее семьи. Поняв безвыходность своего положения, Дуня вынимает револьвер, и в этот момент Свидригайлова озаряет новая мысль. «Ага! Так вот как! — вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, — ну, это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело сами, Авдотья Романовна!»8. Очевидно, что мысль о самоубийстве уже посещала его, но останавливала неэстетичность этого «дела». А принятие смерти от руки обожаемой им женщины могло бы стать элегантным решением вопроса. Вспомним, что после встречи с ней реализовать задуманное Свидригайлов решает в ночь, когда идет страшный ливень. Переночевав в мерзкой гостинице, он отправляется к Малой Неве и идет по «грязной деревянной мостовой», где «уныло и грязно смотрели ярко-желтые деревянные домики с закрытыми ставнями», а «грязная, издрогшая собачонка, с поджатым хвостом, перебежала ему дорогу»9. Свидригайлов упивается антиэстетичностью и некомфортностью обстоятельств, словно доказывая своим примером, что гадкий человек обречен и даже обязан уходить из жизни в слякоти и грязи.

Когда Безобразов сравнил самоубийство с позорной болезнью, он имел ввиду именно эту неприятную и неприличную сторону смерти, какой умерли Свидригайлов и Ставрогин — ими обоими двигало сладострастное побуждение. Первый по-эксгибиционистски вышел на улицу, второй — уединился на чердачке, как для порока.

Согласие или подготовка своей смерти от руки другого человека, по сути, является суррогатом покаяния. Не самоубийство, а именно убийство себя становится искусственной формой признания своего греха и принятия за него страданий. Духовное небытие вызывает тягу к физическому самоуничтожению; смысл жизни утрачен; если не состоялось возрождение в этом мире, необходимо переступить границу и, умерев, переродиться в ином. Планирование собственного убийства — это стремление романтизировать, приукрасить и оправдать самоубийство.

Возвращаясь к дилогии Поплавского, укажем, что попытка убить себя руками Терезы в XII главе и покушение Роберта Лекорню в XIV главе — два запараллеленных варианта испытания смертью. Однако какая существенная разница — принять смерть от блаженной или помешанного!

Поплавский создает ситуацию проверки, скажем так, витального потенциала Аполлона. С появлением нового загадочного лица в замке, жизнь Безобразова сводится к ожиданию гибели, почти к бессознательному молению о ней. Но второго, настоящего, испытания — схватка в горах с одержимым идеей возмездия монахом— герой не выдерживает. Едва просвечивает в тексте романа, но все-таки присутствует мотив жертвенности Аполлона: в ночь перед трагедией он разводит костер, дым от которого «прямым столбом, как над Авелем, поднимался над ними» [201]. О жертвенном смысле гибели Ставрогина писал Бердяев10. Поплавский развивает эту тему: место действия сцены покушения значимо. Безобразов не просто карабкается по скалам — он восходит на свою Голгофу.

В известной главе «У Тихона» архиерей поражен задуманным величайшим христианским подвигом Николая Всеволодовича, но в конце разговора горестно восклицает: «Никогда вы, бедный юноша, не стояли так близко к самому ужасному преступлению, как в сию минуту!»11. А.Л. Бем заметил, что в «Бесах», в отличие от замысла «Жития Великого Грешника», «существенен не рост личности, а ее закрепленность на известной ступени, не предрешающая, однако, ее конечной судьбы. Здесь дана загадочность личности, ее нераскрытость во вне. Греховность и святость сведены к одной точке, и оба исхода равно даны»12.

Автору дилогии «Аполлон Безобразов» и «Домой с небес» личность Безобразова тоже важна как генератор непрерывной и сладкой тревоги, «которая вызывает в нас прекрасную идею чистой возможности» [23; курсив мой — М.Г.].

Исповедь героя, характерный композиционный прием Достоевского, Поплавский тоже использует. В отрывке, не вошедшем в окончательный текст, она уместилась бы всего в одну реплику. Аполлон признается Васеньке:

Разве ты не знал тогда в Италии… — наконец разбираю я.

Не знал что?

Не знал, что и я усумнился и готов был «покаяться», как вы это называете. И был готов…

Готов к чему? — спрашиваю я, плохо понимая и не в силах держаться на ногах.

Готов расплатиться…13

В итоговом варианте романа роль исповеди выполняет внутренний монолог героя в горах, после того как воля и стоическое равнодушие изменили ему. Не он, а некое «оно» в нем сопротивлялось смерти: «Впоследствии Безобразов никак не мог вспомнить: случайно ли отвязалась веревка или сам он, сообразив недоброе, ослабил узел». Оставшись один, он спрашивает себя: «Почему же тебе так тяжело, Безобразов; или потому что не по твоей воле, но разве ты всегда не любил все неизбежное и не знал, что так будет, нарочно не дразнил Роберта?» [202, 206; курсив мой — М.Г.]. Аполлон бравировал философской отстраненностью от всего, стоической невозмутимостью — но «заснуть на кресте» не может. Впервые он жаждет молитвы и личного участия, но безликому «оно» нет дела до страданий Безобразова, и, главное, «оно» не убивает его, а равнодушно оставляет ему жизнь. Казалось бы, тогда могло произойти нечто, способное перевернуть внутренний мир героя. Но этого не происходит. Безобразов не перерождается. Это важное обстоятельство: автор подвергает его испытаниям для того только, чтобы оставить неизменным, сохранить неподвижную его точку. Почти проникнув под «маску» героя в первой части дилогии, мы вынуждены снова остаться напротив «архаичного и недоступного» Аполлона Безобразова во втором романе.

Мировоззрение его не меняется, но рассказчик замечает: «Он явно пошатнулся в чем-то» [215]. «Так, помню, опершись на локоть, он долго, выпучив губы, смотрел на меня, остановившись среди разговора, и вдруг спросил:

Скажите, Васенька, а что, по-вашему, сказал Лазарь, когда Иисус его воскресил?

Не знаю, а что?

Нехорошее что-нибудь сказал.

Ну почему же?

А вот представьте себе, что вы уже досыта намучились за день и устали, как сукин сын, и вот, наконец, добрались до койки и заснули, запрокинувшись, и вдруг непрошенная рука тормошит вас: “Вставай!” И вы, измученный бессоностью, с отвращением глядя на ослепляющий мир, что скажете вы мучителю, как не выругаетесь как-нибудь пообиднее?» [215].

История про Лазаря содержится в опубликованной в «Числах» «Главе двадцать восьмой, In mare tenebrum» («Море тьмы» — неправ. лат.). Но тогда, ступив на каменистый пляж неизвестного острова, куда занесло «Инфлексибль», Безобразов рассказывал ее совсем с другой интонацией: «невозмутимо-насмешливым голосом». Измененной оказалась и ответная реплика Лазаря на разбудивший его голос: «Merde», — воспринятая общественностью как кощунственная выходка автора. Смягчив выражение, Поплавский не отказался от эпизода, потому что в нем представлена модель опыта Аполлона. Чьей-то властью, более волящей, чем воля человека, он (как и Лазарь) вытянут насильно из небытия и водворен обратно в мир. Все, что он может противопоставить этому — опять же волю к собственной неизменности.

В романе Достоевского вся воля Николая Ставрогина ушла в одну из его эманаций — в Кириллова. «Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие», — пытался объяснить он свою философию»14. Самоубийство Кириллова — акт его воли, Ставрогина же — безвольно совсем. Между прочим, молчаливое согласие на убийства Николая Всеволодовича и борьба за жизнь Безобразова одинаково безвольны.

Обратим внимание, что рассказчик в романе «Аполлон Безобразов», и хроникер в «Бесах» характеризуют героев их отношением к смертельной опасности. «Было ясно, — говорится о Безобразове, — что он пожертвует своей жизнью из-за малейшей прихоти» [144]. Ставрогин поставил бы под угрозу свою жизнь «безо всякого ощущения наслаждения, а единственно по неприятной необходимости, вяло, лениво, даже со скукой»15. Бесстрашие Аполлона и Ставрогина, не подвергающееся сомнению, почти до беспредельности расширяет авантюрный потенциал героев. При этом играть со смертью ни тому, ни другому уже неинтересно. Смерть признается чем-то понятным и, в принципе, не очень важным. Смерть сама по себе уже якобы побеждена «прихотью» Безобразова и «скукой» Ставрогина. Но действие произведений развивается таким образом, чтобы непременно героев со смертью столкнуть — и оба они ей проигрывают, только один умерев, а другой — оставшись в живых.

С.И. Гессен подчеркнул, что Ставрогин «не только главный герой “Бесов”, но и центральная в нем фигура, “солнце”, вокруг которого вращаются все другие образы романа. Только через отношение к ним понимаем мы вполне его образ, точно так же как и все другие лица романа в нем находят свое последнее объяснение»16.

Через сопоставление с Аполлоном Безобразовым раскрываются и образы героев дилогии Поплавского. Его взаимоотношения с Васенькой, Терезой, Богомиловым и Авероэссом требуют особого обсуждения. Важно, что хотя в романе «Домой с небес» он присутствует эпизодически, писатель все-таки считает нужным предоставить нам о нем реплики двух героинь, с которыми у Олега завязываются странные и сложные отношения. Лишенной метафизического восприятия Кате Безобразов «не нравился» [367]. Зато Таня очень проницательно замечает, что спустя год после «приморского кошмара» с ее любовником произошла «чудесная перемена», и теперь он «стал совсем похож на Аполлона — только если бы тот был живым человеком, а не осатанелым актером» [383; курсив мой — М.Г.].

Ставрогин чувствует, как истощается его личность, уступая место зловещему ничто. Он желал бы прийти к жизни (мысль о покаянии), Аполлон Безобразов стремится из нее выйти — в этом их существенное различие. О духе небытия, владеющим Ставрогиным, ярко писал С.Н. Булгаков17. Емкую характеристику этому образу дал Вячеслав Иванов: «Он нужен злым силам своею личиною, — нужен, как сосуд их воли и проявитель их действия; своей же воли уже вовсе не имеет»18. Герой Поплавского — иное. Небытие Аполлона Безобразова добровольное, осознанное, телеологичное. Его трагедия заключается в том, что он (оказывается!) более прочно, чем желал бы, связан с миром и Богом, с бытием. В этом смысле он близок Кириллову, которого «бог всю жизнь мучил»19. Аполлон признается Олегу во второй части дилогии: «Бог меня преследует» [336].

«Увы, я знаю тайну тех, которые никого не любят. Я знаю и то, что противопоставляют счастью любить: это счастье не бояться смерти. Ибо только тот, кто никого не любит, даже самого себя, ни за кого не боится и вообще не думает о смерти. Почему для наших критиков Ставрогин неразрешимая загадка? Потому что он не знал ни слез, ни смеха, а наши знают, и тем лучше или тем хуже», — передает слова Бориса Поплавского Николай Татищев20.

Поэт полагает, что пережил состояние Ставрогина, имеет его опыт нечувствительности к жизни — в то время как критики21 подходили к герою «Бесов» со стороны, сохраняя дистанцию между собой и объектом исследования. Убеждение в интуитивном познании личности героя ставит Поплавского в совершенно особые с ним отношения, что отразилось в художественном воплощении образа Аполлона Безобразова.

1 Иванов Вяч. Основной миф в романе «Бесы» // Достоевский Ф.М. Бесы. «Бесы»: Антология русской критики. М.: Согласие, 1996. С. 509.

2 См. примеч. в кн.: Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма. М.: Христианское издательство, 1996. С. 450.

3 Латышко О.В. Модель мира в романе Б.Ю. Поплавского «Аполлон Безобразов». Автореф. дис. …канд. филол. наук. М., 1998.

4 Ермилова Е.В. Поплавский // Литература русского зарубежья, 1920-1940 / Отв. Ред. О.Н. Михайлов. Вып. 2. М.: ИМЛИ, «Наследие», 1999. С. 244-245

5 Семенова С. . Экзистенциальное сознание в прозе русского зарубежья (Г. Газданов и Б. Поплавский) // Вопросы литературы, 2000. № 3. С. 99-102.

6 Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 12 т. М., 1982. Т. 8. С. 41.

7 Здесь и далее в квадратных скобках указана страница издания: Поплавский Б.Ю. Собр. соч.: В 3 т. Т.2: Аполлон Безобразов. Домой с небес. М.: Согласие, 2000.

8 Достоевский Ф.М. Т. 5. С. 481.

9 Достоевский Ф.М. Т. 5. С. 496.

10 Бердяев Н.А. Ставрогин // Достоевский Ф.М. Бесы. «Бесы»: Антология русской критики. М.: Согласие, 1996. С. 524-525.

11 Достоевский Ф.М. Бесы. «Бесы»: Антология русской критики. М., 1996. С. 280.

12 Бем А.Л. Эволюция образа Ставрогина (К спору об «Исповеди Ставрогина») // Достоевский Ф.М. Бесы. «Бесы»: Антология русской критики. М., 1996. С. 643.

13 Поплавский Б.Ю. Аполлон Безобразов. Первый вариант финала // Поплавский Б.Ю. Неизданное... С. 371.

14 Достоевский Ф.М. Т. 9. С. 156.

15 Достоевский Ф.М. Т. 8. С. 201.

16 Гессен С.И. Трагедия зла (Философский смысл образа Ставрогина) // Достоевский Ф.М. Бесы. «Бесы»: Антология русской критики. М.: Согласие, 1996. С. 671

17 Булгаков С.Н. Русская трагедия. О «Бесах» Достоевского, в связи с инсценировкой романа в Московском Художественном театре // Достоевский Ф.М. Бесы. «Бесы»: Антология русской критики. М.: Согласие, 1996. С. 492.

18 Иванов Вяч. И. Основной миф в романе «Бесы» // Достоевский Ф.М. Бесы. «Бесы»: Антология русской критики. М.: Согласие, 1996. С. 511.

19 Достоевский Ф.М. Т. 8. С. 144.

20 Татищев Н. Синяя тетрадь // Татищев Н. Письмо в Россию. Париж, 1972. С. 151-154. Переиздано: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. СПб: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 124.

21 В нашей работе были процитированы мнения современников Поплавского, с которыми он, в принципе, мог быть знаком по публикациям, сделанным в России или в эмиграции.

2