В.И. Цепилова,
кандидат исторических наук, доцент,
г. Екатеринбург

Историческая наука русского зарубежья в историографии 20 – 80 - х гг.

Процесс осмысления научного творчества историков-эмигрантов начался в 20-е годы XX столетия. Это были отклики на текущие публикации, как правило, посвященные недавним событиям, а также на работы, выходившие в СССР. Когда стало ясно, что эмиграция продлится неопределенное время, были предприняты меры по систематизации научной продукции[1]. По мере накопления историографического материала и успехов в библиографическом деле появляются обобщающие статьи[2]. В этот же период начинается изучение деятельности профессиональных организаций историков[3]. Первые историографические статьи, рецензии показывают, что эмигранты рассматривали историческую науку русского зарубежья как продолжение дореволюционного научного процесса и как часть исторической науки России. В статьях Флоровского и Кизеветтера творчество историков-эмигрантов рассматривалось как самодостаточная величина, а главная задача виделась в подведении определенных итогов и в постановке новых исследовательских задач.

Другая позиция была обозначена в монографии И.И. Гапановича, который представил эмигрантское наследие и советскую литературу как часть мирового познавательного процесса[4]. Систематизация творчества историков-эмигрантов была проведена Гапановичем в рамках европейской историографической традиции, которая рассматривает наличие диаспоры как естественное явление, но при этом оценка литературы, особенно иностранных работ, дается в рамках представлений, характерных для отечественной историографии. Значительный интерес представляет то, что Гапанович одним из первых увидел преемственность советской и дореволюционной историографии[5].

Таким образом, в изучении эмигрантской историографии в 20-30-е годы условно можно выделить три направления: первое исследует творчество не только изгнанников, но и труды советских историков, представляя российскую науку как цельное, но изолированное от мировой историографии, явление. Второе рассматривает творчество научной пореволюционной эмиграции как замкнутую систему, позволяющую «сохранить и приумножить» русскую культуру. Третье направление представляет российскую историческую науку как часть мирового научного процесса, но при этом исчезает проблема специфики российской пореволюционной историографии.

В историографии зарубежных стран историческая мысль русского зарубежья рассматривалась в рамках россиеведческого направления. Определенную дискуссию вызвало появление трехтомной «Истории России» под редакцией Ш. Сеньобоса, Л. Эйзенманна и П. Милюкова. В предисловии Ш. Сеньобоса история России представлялась «как постоянное копирование государственного строя, практики и идей Запада». Причины «отставания» России автор видел в факте принятия православия и влиянии татарского ига[6]. Эта точка зрения опиралось на классическую российскую историографию, основой которой был европоцентризм. Но если в отечественной науке изучение закономерностей мирового развития и выявление национально-государственной специфики были в какой-то степени уравновешены, то в западноевропейской историографии внимание акцентировалось на элементах копирования и «отсталости» России. Если учесть, что в эмиграции П. Милюков несколько скорректировал свою концепцию, то представляется, что Сеньобос повторял устаревшие подходы к русской истории. С иных методологических позиций критиковал «Историю России» Л. Февр, заявляя, что книга устарела еще до того, как она вышла[7]. Следует отметить, что эта школа в мировой историографии только зарождалась, для большинства русских историков, оторванных источников, и по существу «выживавших» в новой среде, преодолеть сложившиеся представления о предмете исторического познания было трудно, если не невозможно. Предназначая «Историю России» французскому читателю, историки-эмигранты транслировали уже устоявшееся, как казалось, знание.

С работами историков-эмигрантов были знакомы специалисты в СССР[8]. Так, В.П. Полонский, отметив перемены настроений в эмигрантской среде, обратил внимание на евразийство и сменовеховство. При всей политизированности данной статьи можно отметить, что характеристика истоков и основных черт евразийства совпадала с критикой нового направления в историографии историками-позитивистами зарубежья.

В условиях 20-х гг., когда марксистская методология находилась в стадии становления, существовала глубокая и разносторонняя связь между  советской и зарубежной русской исторической наукой. Сохранялась возможность сотрудничества с иностранными издательствами и периодическими изданиями[9], велась переписка с коллегами-эмигрантами. В 20-е годы в советских журналах, особенно библиографических разделах, регулярно давались материалы из жизни эмиграции, в том числе и научной[10]. Эмигранты широко использовали сборники документов, издававшиеся в СССР.

Первые статьи и рецензии, посвященные эмиграции, рассматривали, прежде всего, литературу мемуарного и публицистического характера, которая не могла не быть аполитичной (это отмечали сами эмигранты[11]). Марксистская методология также отличалась крайней политизированностью. Вышедшие из горнила революции и ожесточенного противостояния в гражданской войне, в условиях разрухи и неимоверных трудностей, как старшее поколение, родоначальники марксистской историографии, так и молодые исследователи переносили формы и методы этой борьбы в сферу культуры, образования и науки. Почвой для подобной агрессии стал низкий уровень культуры основной массы населения страны, который позволял манипулировать сознанием людей, порождал упрощенные классовые подходы к научным проблемам. Важно отметить, что, если в дореволюционный период ученые принципиально не изучали новейшую историю, считая, что здесь наиболее проявляется субъективизм, то в советский период именно проблемы современности стали предметом исследований. Утилитарное представление о социальности исторической науки обеспечивало «научное» и идеологическое обоснование прихода к власти большевиков. Система образования, складывающаяся в Советской России, воспроизводила такие подходы в историографии.

Зарождающееся противостояние  подпитывалось угрозой новой интервенции, а сторонники такого решения вопроса были и среди политиков Запада, и среди эмигрантов. Формирование научных и образовательных структур в эмиграции, которые заявляли о подготовке кадров «для будущей России», как и высылка из СССР представителей интеллигенции, ужесточение цензуры, перестройка системы образования и научных структур не способствовали доверию.

Среди внутринаучных причин противостояния можно отметить «империалистичность» каждого нового построения, которое отстаивает свое право на жизнь в борьбе с предыдущей исторической схемой; состояние самой позитивистской методологии, а также определенный психологический тип ученого-марксиста.

С рубежа 20–30-х годов историкам-эмигрантам стали отказывать в правдивости, возросла обличительная направленность советской историографии[12], недоступной стала литература русского зарубежья. Борьба с инакомыслием в науке становится нормой, закладывается историографическая традиция анализа взглядов эмигрантов-историков как доказательства «кризиса буржуазной науки», понимаемого как регресс в познании[13]. Эмигрантские работы рассматривались как статичные, а статьи, посвященные новейшей истории, характеризовались как защита интересов свергнутых классов. Новое видение истории советскими марксистами не предполагало историографической преемственности[14]. Творчество историков в эмиграции характеризовалось как «полный распад»[15]. К этому времени сформировалось новое молодое поколение исследователей[16], был установлен жесткий контроль над научными структурами и учебными учреждениями. С другой стороны, политика большевистской власти еще более подпитывала непримиримость эмигрантов, придавала нравственный смысл их деятельности. В эмигрантской среде формировалось убеждение, что только за границей возможно свободное творчество и достижение научной истины.

Некоторые новые подходы в советской историографии появились только накануне войны. В монографии Н.Л. Рубинштейна была поставлена задача – не столько определять классовую принадлежность автора и на основе этого характеризовать исследование, сколько рассматривать научное творчество как процесс, обусловленный множеством факторов, иные оценки содержались в отношении Ключевского и его «школы»[17]. Хотя изменения не затронули творчество учеников историка, но они стали первым шагом для будущей переоценки дореволюционной историографии и ее представителей, оказавшихся в эмиграции.

Отношение к наследию историков-эмигрантов стало меняться после второй мировой войны. Противостояние периода «холодной войны» отражалось как в мировой, так и в советской историографии с зеркальной точностью, но оно актуализировало эмигрантское наследие[18]. В течение всей жизни изучением истории эмиграции занимались П.Е. Ковалевский и Г.П. Струве[19]. Для нас особенный интерес представляют работы Ковалевского, в которых автор впервые провел систематизацию творческого «наследия» эмигрантов-историков. Если в работе 1946 г. анализировались труды как эмигрантских, так и советских авторов, то в монографии 1971 г. предметом исследования стало только эмигрантское «наследие». Г.П. Струве поставил проблему различия  первой и второй волн эмиграции: первая стремилась сохранить русскую культуру, вторая изначально была ориентирована на ассимиляцию и вхождение в научные структуры стран-реципиентов.

Вопросы российской, в том числе и эмигрантской историографии стали предметом исследования Г.В. Вернадского[20]. В отличие от российской историографии, в которой значительное внимание уделялось методологии исследований, а ее смена представлялась как развитие исторического познания, Вернадский дает либо краткие  характеристики методологических основ исследований или вообще упускает этот вопрос, что создает впечатление случайности выбранных авторов и их трудов.

Культуре русского зарубежья посвятил монографическое исследование М.А. Раев[21]. Анализируя творчество историков, автор пришел к выводу, что русская эмиграция не внесла ничего нового в мировую историческую науку, так как «русские были и остались эмигрантами», что эмигрантская историография, за исключением работ Г.В. Флоровского и Г.П. Федотова имела «нетворческой и неоригинальной» характер. Работа М.А. Раева представляет собой своеобразный «переход» в россике: она подводит итоги многолетним исследованиям истории пореволюционной эмиграции в европейской и американской историографии, основанной на научной, мемуарной и публицистической литературе русского зарубежья, а также личных архивных коллекциях эмигрантов. Ограничения в использовании советских/восточноевропейских архивов не давали возможности сопоставить фактический материал и критически его осмыслить; взаимное недоверие и предубеждения не позволяли объединить усилия и дать объективную картину научной  мысли русского зарубежья. Современные конкретно-исторические исследования показывают односторонность и противоречивость авторских оценок, наличие неточностей, некоторую «заданность» в изложении материала.

В советской историографии послевоенного периода наибольшее внимание уделялось евразийству. Работы Г.В. Вернадского критиковались не только за отсутствие классового подхода, но и игнорирование фактов, что сближало эту критику с позицией историков-позитивистов  пореволюционной волны[22]. Наряду с критикой  евразийства и методологии позитивизма, появляются положительные оценки конкретно-исторического материала исследований Е.Ф. Шмурло, А.В. Васильева, В.А. Мошина, А.В. Соловьева, В.А. Францева[23]. Но в отличие от работ 20-х годов творчество историков-эмигрантов ни в западной, ни в советской литературе уже не рассматривалось как часть российской историографии.

В этот же период в печати возобновляются обзоры публикаций в иностранных журналах, посвященных истории России[24]. Впервые после 20-х гг. выходят сборники научных работ, где наряду с работами советских исследователей печатались труды эмигрантов[25], начинается сотрудничество ученых в изучении российской эмиграции[26]. В специализированных журналах появляются работы иностранных авторов, анализирующих труды русских историков-эмигрантов[27].

В обобщающих историографических исследованиях основное внимание уделялось дореволюционному творчеству историков, эмигрантский период либо замалчивался, либо был ограничен политическими оценками[28]. Все работы рассматривались в рамках представлений о кризисе исторической науки, правда, сам кризис представлялся сложным явлением. Наибольшее внимание уделялось П.Н. Милюкову, концепция которого рассматривалась как эклектическая[29]. Методологической основой критики были взгляды Ленина, который высоко оценивал Милюкова-историка, «пока он был историком» и, естественно, отрицательно относился к Милюкову-политику. Эмигрантские работы рассматривались как точка зрения свидетелей и участников событий, но не как отражение взглядов значительного круга политически активной части российского общества дореволюционной и революционной России и потому имеющие научную ценность исторического источника. Преемственность марксистской и позитивистской историографии признавалась частично, в виде навыков источниковедческого анализа, признания закономерности исторического процесса.

Критика эмигрантов предполагала изложение хотя бы основных идей оппоненов, что позволяло знакомиться с ними и массовому читателю. Те «наработки», которые были сделаны в советский период, стали фактологической основой для  переосмысления историографического «наследия» русского зарубежья.

Практически одновременно разработку темы исторической науки русского зарубежья начали Л.К. Шкаренков и В.Т. Пашуто[30]. Конечно, эти исследования несли на себе печать времени, но впервые в советской историографии изучение исторической мысли русского зарубежья стало самостоятельной проблемой. В.Т. Пашуто творчество историков-эмигрантов представил как деятельность историко-научного сообщества, действовавшего в рамках определенных институциональных структур; научные труды этого сообщества рассматривал как неотъемлемую часть русской и советской исторической науки; поставил вопрос о специфике пореволюционной эмиграции. Наконец, исследование В.Т. Пашуто отличает повышенное внимание к личностям историков, оно содержит первый систематический обзор биобиблиографий эмигрантов.

Монография В.Т. Пашуто представляет собой своеобразный переход от прежних идеологических установок и схем к более объективному анализу наследия русского зарубежья. Автор, оставаясь на прежних методологических позициях, в немалой степени обусловленных современными ему жизненными и творческими условиями, личными мировоззренческими установками, смог преодолеть односторонность восприятия эмиграции, присущую предыдущей историографии.

Таким образом, в 20–0-е годы с разной степенью интенсивности шел процесс осмысления феномена российской пореволюционной эмиграции, в том числе исторической мысли русского зарубежья. Несмотря на политические, идеологические противоречия и противостояние, различие в методологических подходах данное направление становится частью мировой  науки и представляет собой единый фрагмент историографического пространства. Это единство проявлялось в признании уникальности этой волны эмиграции, определяемой не только формальными показателями, но и ее сущностью – стремлением сохранить и приумножить русскую культуру,  тем вкладом, который она внесла в сохранение и развитие национальной культуры и мирового культурного пространства.


1 В 1927 г. Русская Академическая Группа в ЧСР рассылает письма ученым-историкам с предложением начать систематизацию библиографических данных, предполагая выпустить библиографмческий сборник. См.: ГАРФ 5917-1-96 Л. 2. Данная работа завершилась изданием «Материалов для библиографии русских научных трудов за рубежом». Вып. 1. 1920-1930- Белград, 1931; Вып. 2, ч. 1. 1930-1940. Белград, 1941.

2 Кизеветтер А. А. Научно-историческая литература в современной России// Современные записки. 1923. Т. 15; он же. Общие построения русской истории в современной литературе// Современные записки. 1928. Т.37; Он же. Новейшие исследования по социальной истории Московского государства// Современные записки. 1931. Т. 45; Мякотин В. Чешская книга о русской революции// Голос минувшего на чужой стороне. 1927. № 5; Заикин В. Украинская историческая литература последних лет// На чужой стороне. 1925. №12; Kizevetter A.A. Histoire de Russie. Travaux des savants russes imigres // Revue historique. Paris, 1930. T. 143; А. В. Флоровский. Русская историческая наука в эмиграции (1921-1926). См.: Аксенова Е. П. Историческая наука СССР и русского зарубежья в оценке А. В. Флоровского//Культурное наследие российской эмиграции. 1917-1940: В 2 т. М., 1994. Т. 2; А. В. Флоровский. Русская историческая наука в эмиграции (1920-1930)//Труды V съезда РАО за границей. Ч. I. София: Изд-во РАО, 1932.; и др.

3 Постников С. П. Русские в Праге. 1918-1928. Прага, 1928.

4 Gapanovich I.I. Russian Historiography outside Russia. An Introduction to the Study of Russian History. Peking, 1935. Эта работа была переиздана в 1946 г. на французском языке. Мы использовали это издание.

5 Ibid. P. 94-96.

6 Histoire de Russie. Par Paul Milioukov, Ch. Seignobos et L. Eisenmann. Tom I. Des origines a la mort de Pierre le Grand. Librairie Ernest Leroux. Paris, 1932.

7  Л.Февр. История современной России. За синтез против «картинной истории»// Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 64- 65.

8 Полонский Вяч. Буржуазная интеллигенция и октябрьская революция //Печать и революция. 1921. Кн. 3; Луппол И. К. Об отношении советских ученых к ученым эмиграции// Научный работник. 1928. № 12; Пионтковский С. А. Буржуазная историческая наука в России. М.: Молодая гвардия, 1930; Покровский М. Н. Русская историческая литература в классовом освещении. Сб. ст. под ред. М. Н. Покровского. Т. 2. М.: Изд-во комакадемии, 1930; Историческая наука и борьба классов (Историографические очерки. Критические статьи и заметки). Вып. II. М.-Л.:Госсоцгиз, 1933.

9 Платонов С. Ф. Москва и Запад. Берлин: Обелиск, 1926; Он же. Иван Грозный. Берлин, 1923; и др. В этот период еще возможны были дружеские встречи. Так в 1926 г., возвращаясь через Харбин из Токио с Тихоокеанской конференции, советская делегация АН СССР (В. Л. Комаров, Г. Г. Берг, Никифоров) была принята администрацией Юридического факультета, состоялась беседа с его профессорско-преподавательским составом. См.: Известия Юридического факультета. 1928. Т. 5. С. 370. В печати появлялись некрологи. См.: Покровский М. Н. П. Г. Виноградов (1854-1925)// Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1926. 29 апр.

10 В частности, в журнале «Печать и революция» регулярно сообщалось о выходе в свет новых мемуаров, монографий, брошюр, созданных эмигрантами, открытии высших учебеых заведений. В журнале 1923 года сообщалось, что Мельгунов заканчивает книгу о Французской революции, что Кизеветтер в скором времени выпускает «Курс истории России XVIII и XIX веков», Мякотин готовит к печати «Очерки по социальной истории Малороссии» и воспоминания. В «Хронике» 1923 г. сообщается, что возобновил выход журнал «Russia. Rivista di litteratura-arte-storia» в Италии, посвященный истории России, в котором опубликованы статьи Е. Ф. Шмурло «Культура древней Руси», «О траскрипции русских имен». См.: Печать и революция. 1923. Кн.3 С.295-297.

11 См.: Авр. М. Отзыв на книгу П. Н. Милюкова «История второй русской революции»// Знамя. 1921. №1. С57-58; Мельгунов С.П. П.Н. Милюков о революции и гражданской войне// Руль 1928. 23 ноября, Возрождение. 1927.14, 22 апреля; он же. Гражданская война в освещении П. Н. Милюкова (по поводу «Россия на переломе»). Критико-библиографический очерк. Париж, 1929; Ольденбург С. С. Русская революция в версии Керенского// Россия. Париж, 1928. 18 февр.

12 Русская историческая наука в классовом освещении: Сб. статей/ Под ред. М. Н. Покровского. Т. 2. М., Изд-во Комакадемии, 1930; Историческая наука и борьба классов (Историографические очерки. Критические статьи и заметки). – Вып. II. М.-Л.: Госсоцэгиз, 1933; Пионтковский С. А. Буржуазная историческая наука в России. М.: Молодая гвардия, 1931.

13 Историк-марксист. 1931. № 21. С. 142-144.

14 Рубинштейн Н. Л. Н. Покровский – историк России// Под знаменем марксизма. 1924. Т. 10-11.С.189, 192;  Историк-марксист. 1930. Т. 18-19. С. 160, 162, 168, 170; Покровский М. Н.. Историческая наука и борьба классов (Историографические очерки, критические статьи и заметки). С.7, 8, 10, 51.

15 Там же. С. 176.

16 В 1917 г. по всей стране насчитывалось не более 300 человек, оставленных для подготовки к научной и преподавательской деятельности, в мае 1927 г. в СССР было 1829 аспирантов, из них по общественным наукам – 400. В 1928 г. специалистов в области общественных наук готовили Московский и Ленинградский университеты, РАНИОН и ИКП, научно-исследовательский институт при Пермском университете, Воронежский и Крымский научно-исследовательские институты, Научно-исследовательский институт народов Востока, а также Северо-Кавказская научно-исследовательская ассоциация. На 1 мая 1928 г. во всех центрах, за исключенем МГУ и ИКП, обучалось 2 279 аспирантов. Изменился состав преподавателей общественных наук. В 1927 г. из 580 преподавателей по 63 вузам (из 71 вуза по РСФСР) 46% были коммунистами, 134 преподавателя имели опыт работы 1-3 года, то есть получили образование уже в советских вузах. См: Иванова Л. В. У истоков советской исторической науки. Подготовка кадров историков-марксистов. 1917-1929. М.: Мысль,1968. С.145-146.

17 Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М.,: ОГИЗ, Госполитиздат, 1941, с. 4.

18 Очерки большевизмоведения. Советское общество/Институт изучения СССР при национально-трудовом союзе. Мюнхен: Изд-во «Посев»; Зенкевич Е. Х. К истории советизации Российской академии наук. Мюнхен, 1957; П. К. Урбан. Смена тенденций в советской историографии/ Институт по изучению СССР. Исследования и материалы. Серия 1-я, вып. 44. Мюнхен, 1959; К. Т. Алексинская. Русская эмиграция 1920-1939 годов (Ее костяк – Белая армия)// Возрождение. 1956. № 60; Вл. Абданк-Коссовский. Русская эмиграция. Итоги за тридцать пять лет// Возрождение. 1956. № 52.  Объяснение повышенного интереса к эмигрантскому наследию в послевоенный период целями «холодной войны» содержится и в исследованиях современных западных историков. См.: Дэвид-Фокс Майкл. Введение: отцы, дети и внуки в американской историографии царской России// Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2000. С. 5-47. Показательно, что многие из американских специалистов по истории России сформировались как эксперты во время службы в вооруженных силах и работы в разведке. См.:Robert F. Byrnes. Harvard, Columbia, and the CIA: My Training in Russian Studies// A History of Russian and East European Studies. P. 239-263.

19 Ковалевский П. Е. Исторический путь России. 2-е доп. и перераб. изд., Париж, 1946; Он же. Наши достижения. Роль русской эмиграции в мировой науке. Вып. 1. – Мюнхен, Изд-во Центр. Объед. Полит. Эмигрантов из СССР (ЦОПЭ). 1960; он же. Зарубежная Россия: История и культурно-просветительная работа русского зарубежья за полвека (1920-1970). Париж, 1971; Г. П. Струве. Русская литература в изгнании. Н.-Й, 1956; он же. Зарубежная Россия. Paris, 1973; он же. Русская литература в изгнании. UMCA- Press. 1982.; Струве Г. П. Русская литература в изгнании/ 3-е изд., исп. и доп. Краткий биографический словарь русского зарубежья/ Р. И. Вильданова, В. Б. Кудрявцев, К. Ю. Лаппо-Данилевский. Париж: UМCА-Press; М.: Русский путь, 1996.

20 Вернадский Г. В. Русская историография. М., 2000.

21 Раев М. Россия за рубежом. История культуры русской эмиграции. 1919-1939. Изд-во «Прогресс-Академия». М., 1994.

22 Тихомиров М. Н. Славяне в «Истории России» проф. Г. Вернадского// Вопросы истории. 1946, №4; Мерперт Н. Я., Пашуто В. Т. Георг Вернадский. Монголы и Россия// Вопросы истории. 1955. № 8; Шушарин В. П. Русско-венгерские отношения в IX в// Международные связи России до XVII в. М., 1961. (G. Vernadsky. Lebedia. Studies on the Magyar Background of Kievan Russia/ Byz., 14. F. 1-2/ Bruxells, 1939/ Idem. Ancient Russia. New Haven, 1943). Отзыв В. Т. Пашуто и Н. Я. Мерперта был известен Г. В. Вернадскому: «…прочел полностью рецензию Мерперта и Пашуто на «Монголы и Русь». Пристрастная, поверхностная и полна передержек. Целых семь страниц. Все же это какой-то сдвиг (Киевскую Русь мою совсем замолчали)». Цит. по: Обзор коллекции документов Г. В. Вернадского в Бахметьевском архиве библиотеки Колумбийского университета в Нью-Йорке// Г. В. Вернадский. Русская историография. М., 2000. С.434.

23 Кофенгауз Б. Б. Новые материалы иностранных архивов о международных отношениях России// Международные связи России до XVII в. М., 1961; Каждан А. П. К характеристике русско-византийских отношений в современной буржуазной историографии (1947-1957)// Международные связи России до XVII в. М., 1961; Лаптева Л. П. В. А. Францев как историк славянства// Славянская историография. Сб. ст. Изд-во МГУ. 1966.

24 Кузьмина В. Д., Хорошкевич А. Л. Вопросы истории СССР в «Оксфордских славянских записках» (1950-1957, т.т. 1-7)// Вопросы истории. 1957. № 1; Данилова Л. В. Русское средневековье в современной историографии США// Вопросы истории. 1961. №3.

25 Флоровский А. В. Чешско-русские торговые отношения X-XII вв.; Мошин В. А. Из истории сношений римской курии, России и южных славян в середине XVII в.» //Международные связи России до XVII в. М., 1961. Статьи в сборнике содержали ссылки на работы Шмурло «Россия и Италия. Сборник исторических материалов и исследований, касающихся сношений России с Италией». Т. IV. Л., 1927; «Римская курия на русском православном Востоке в 1609-1654 годах». Прага, 1928; «Посольство Чемоданова и римская курия» //Записки РНИ в Белграде. Вып. VII. Белград, 1932 г. с.1-26, «Русская кандидатура на польский престол в 1667-1669 годах» – Сб. статей, посвященных П. Н. Милюкову, Прага, 1929; и др.

26 Одной из первых работ подобного рода является статья Чернявского и Даскалова «Судьбы русской белоэмиграции в Болгарии», в которой исследовалась проблема эвакуации, размещения врангелевской армии, а также деятельность Союза возвращения на Родину (Совнарода) в 20-е годы. См.: История СССР. 1961. № 1.

27 Черрони У. Изучение истории СССР в Италии// История СССР. 1961. № 1.

28 Очерки истории исторической науки в СССР/ Под ред. М. В. Нечкиной. М.: Наука, 1960; Шапиро А. Л. Русская историография в период империализма. Курс лекций. М.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1962; Критский Ю. М. Вопросы истории русской общественной мысли и революционного движения в России XYIII-начала XX века в журнале «Голос минувшего» в 1913-1923 гг.//Исторические записки. Исторический ежегодник, 1972. М.: Наука, 1973; Сахаров А. М. Историография истории СССР. Досоветский период. М.: Высшая школа, 1978; Волобуев О. В. Революция 1905-1907 гг. в публицистике русской буржуазной историографии// Исторические записки. № 102. М.: Наука, 1978.

29 Сахаров А. М. Указ. соч.; Цамутали А. Н. Борьба направлений в русской историографии в период империализма. Историографические очерки. Л.: Наука, 1986. Гл.4.

30 Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. Изд. третье. М.: Мысль, 1987. Пашуто В. Т. Русские историки-эмигранты в Европе. М., 1992.