А.В. КВАКИН,
доктор исторических наук, профессор,
г. Москва

Российская культурно-миграционная система и Российское государство

В последние десятилетия одной из животрепещущих тем массового сознания представляется тематика миграционных процессов. Всё чаще доводится читать статьи и книги о миграционных проблемах России и Зарубежья. Становится ясно, что в ближайшие десятилетия проведение исследования миграционных процессов останется одной из наиболее злободневных тем в истории, социологии, демографии и в других, соприкасающихся с данной проблематикой, науках. Вследствие этого обращение к истории миграционных процессов совершенно закономерно.

Как правило, под культурно-миграционными процессами разумеют совокупность перемещений населения через границы и связывают ее с пространственной подвижностью[1]. Но большинство исследователей этим сужают представление о пространственной мобильности. Ведь, к пространственной манёвренности принадлежат движения двух видов: ''движение людей через границы" (эмиграции, иммиграции, реэмиграции, внутренние подвижки населения, вызванные как насильственными мерами правительства, так и не контролированными последним деяниями самого населения) и "движение границ через людей"[2]. "Движение границ через людей" охватывает трансформирование пределов государственных образований, результатом коего представляется подсоединение в социум чуждых его социальному, политическому, историческому или этнически-национальному формированию групп. Образцом подобного рода "движения границ через людей" сделались территориальные разделы Польши, изменение границ в Европе после Венского конгресса, объединение ФРГ и ГДР, развал СССР, Югославии, Чехословакии и так далее. Эти оба вида движений и характеризуют миграционные процессы в социумах. Миграционные процессы проходят в силу предопределенных обстоятельств, сформировавшихся в том или другом социуме, и могут рассматриваться в качестве своеобразного отзыва социума на выработавшуюся в нем проблемную обстановку. Если обстоятельства, породившие миграции, удерживают собственное воздействие продолжительный интервал, то можно свидетельствовать о культурно-миграционной системе, то есть об исторически сформировавшейся системе миграционных потоков, детерминированных политическим, социальным, экономическим, демографическим и национально-культурным созреванием государства (в случае эмиграции державы принимающей и державы выпускающей), определенных данным вырабатыванием форм миграций, приспособлениях регулирования миграционных процессов, решения проблем адаптации/ассимиляции, целого комплекса взаимоотношения к чужакам (последнее в вящей мере свойственно для эмиграций)[3]. Каждый из перечисленных компонентов культурно-миграционной системы заслуживает отдельного проведение исследования, что произвести в небольшом докладе попросту неосуществимо. Свидетельствуя о характеристике культурно-миграционной системе России, надо зафиксировать, что государство до XIX столетия представляет собой закрытое общество. Уровень закрытости зависел от объективно-исторических обстоятельств и воли конкретного самодержца. Даже в либеральное царствование Александра I в 1822 году запретили зачисление в Дерпский университет студентов, бывавших в германских университетах, а в 1823 году наложили запрет приезжать на обучение в германские университеты. При Николае I существовало запрещение на внешнюю эмиграцию, государство вновь сделалось совершенно закрытым обществом. Эмиграция при всем при том совершалась, однако, мизерными темпами. Обыкновенно, державу оставляли недовольные наличествующим строем. Участь А.И. Остермана-Толстого, Н.И. Тургенева, Н.И. Сазонова, М.А. Бакунина, А.И. Герцена и многих иных тому яркие примеры[4]. Активно использовались меры влияния на представителей революционных групп вне России. Запрет внешних миграций мог восполниться неупорядоченными процессами внутренних переселений на Кавказ и в Сибирь, приспособлением сформировавшихся на территории России диаспорных групп. В общей сложности миграционная активность до завершения XIX века была мала. О насыщенности внутренних миграций можно говорить едва только условно. Переселение в Амурскую область с 1859 - 1882 гг. составило всего 8709 человек[5].

Адаптации создавшихся на территории российской империи диаспорных групп представлялось непосредственным результатом миграционной активности XVIII века и характеризует культурно-миграционную систему России[6]. Образцом одной из подобных диаспорных групп сделалась немецкая диаспорная группа. К немцам в XIX столетия в российской империи причисляют этническую группу, сформировавшуюся вследствие "движения людей через границы" (главным образом, немецкие колонисты) и "движения границ через людей" (территориальные переделы XVIII — начала XIX вв.). Общая численность немецкой диаспорной группы в 1897 году составляет 1,43% от общего количества народонаселения России или 1790500 человек[7]. Она распадается на "закрытую" диаспорную группу, отказывающуюся адаптироваться/ассимилироваться в новой национально-культурной среде, и "открытую", каковая сама тяготеет к адаптации/ассимиляции. Основаниями сохранения закрытых диаспорных групп среди немецкого населения России стало занятие немцев в России сельским хозяйством, высокие непропорциональности в созревании агрикультур в России и Германии. В 1897 году сельским хозяйством среди немцев занималось 70,72% от их общей численности в российской империи. Как будто бы количество данное не настолько грандиозно по сопоставлению с поляками (77,7%) или русскими (83,71%)[8]. Однако, принимая во внимание тот факт, что сельское хо­зяйство немецкими колонистами, а это были собственно они, велось на окраинах, можно с уверенностью сказать, что многие из них существовали обособленно и не чувствовали себя гражданами Российской империи. Кроме того, правительство царской России оказалось неспособным довести полностью собственные намерения относительно колонистов и сделать их проводниками европейской цивилизации (Kulturtrager) в российскую деревню. Повинно тут не только лишь царское правительство, но и сама российская деревня, каковая не была подготовлена к тому, чтобы перенимать самое наилучшее из европейского агрохозяйствования. Неспроста И.И. Петрункевич, наблюдавший отдаление немцев от здешнего окружения, подметил: “...Правительство сделало все, чтобы изолировать колонистов от местного населения...”[9]. Но правительство, кое не смогло применить потенциал немецкого населения в сельском хозяйстве, содеяло все, для того чтобы использовать городское немецкое население на службе России. Процент урбанизации среди немецкой диаспорной группы был одним из самых больших — 23,38%, когда как у поляков он составлял 18,35%, у греков 17,99%, а у русских 15,85%[10]. Многоконфессиональность и полиэтничность — одна из составных черт российского города[11], которая споспешествовала культивированию специальной открытости российских городов. В Петербурге организовалась одна из самых больших немецких диаспор (4% от населения города), в Саратове этот процент был еще выше — 6% от населения города[12]. Отказ от применения столь крупных диаспорных групп был бы просчетом со стороны правительства, так как среди настоящих диаспорных групп был высок процент квалифицированных специалистов. Для немцев типично присутствие собственных ниш в структуре российской элиты XIX века: управление и армия. Для высшего офицерства можно даже вывести обусловленную закономерность: чем выше ранг офицера, тем выше число немцев. Косвенно это подтверждается данными о вероисповедании в российской армии. Дело в том, что большинство представителей немецкой диаспорной группы в России исповедовали лютеранство, а по лютеранам в армии имеется следующая статистика: из 2676 полковников российской армии 10% составляли лютеране, из 1468 генералов — 10,3%, из 132 высших генералов — 14,7%[13]. Общее число немцев, служивших в российской армии составляет 1% от числа всей немецкой диаспоры в России[14]. Из приведенной статистики вытекает, что большинство из них пребывали на самых высших командных должностях. 1,2% членов немецкой диаспоры входили в слои высших управленцев России[15]. К тому же, торговля и банковское дело составляло особый домен немецкой диаспоры, где 2,5% ее было занято в торговле. Среди немцев было немало и представителей так называемых свободных профессий — 2,3%[16]. Проблема этнического состава российской интеллигенции и культурных воздействий остается в данном отношении одним из самых запутанных. И, в конце концов, нужно сказать, что немецкая диаспорная группа — одна из наиболее привилегированных диаспорных групп России: 0,96% личных дворян и 1,39% потомственных дворян. Для поляков этот показатель составляет 0,78% и 4,41% соответственно[17].

Таким образом, земледельческая малоразвитость России, неспешные темпы промышленного переворота, обособленность некоторых частей государства сдерживали миграционную активность. Ее надобность состояла в переносе культурно-прогрессивных элементов из цивилизованных областей государства в малоразвитые, то есть в применении при модернизации внутренних возможностей державы. На материале XIXстолетия ответить на вопрос о культурно-миграционной системе России можно до чрезвычайности сложно. Правильнее нужно свидетельствовать о том, что культурно-миграционная система в России едва только стала оформляться. Стержневыми элементами данного оформления делается энергичное привлечение чужестранцев на службу России, территориальные подвижки XVIII — начала XIX>вв., проявившиеся в так называемом "движении границ через людей". Помимо поощрения территориальных приобретений специфическим для России представляется и продолжение внутренних переселений. Снаружи бытие России XVIII — XIX вв. обозначена стремлениями приумножения пространственной подвижности. Однако отсутствие опыта регулирования пространственной мобильности, архаичный тип государственного устройства, утверждение самобытности России и опасение революций ставят перед необходимостью, с одной стороны, отступиться от государственного регулирования иммиграционно/эмиграционного потока и, не мудрствуя лукаво прикрыть вероятность въезда/выезда, а, с другой стороны, нерешительно лицезреть неупорядоченность внутренних миграций, увеличения пространственной подвижности внутри государства. Собственно максимализм задач при решении проблем, связанных с миграционными потоками, обусловливает всю национально-государственную специфику выработки культурно-миграционной системы в России. В России XIX — XX вв. не сформировался ни устройство регулировки миграционных потоков, ни механизм адаптации/ассимиляции. То, что часть представителей немецкой и других диаспорных групп адаптировалась к условиям России, а часть даже ассимилировалась и привнесла лепту в российскую цивилизацию, представляется в большей степени заслугой самих членов данных диаспорных групп, чем царского правительства.

Территориальная достаточность России тоже обозначалась в качестве замедляющего фактора (потенциал внутренних миграций, присутствия неассимилированных диаспорных групп). До такой степени сложные процессы при созревании культурно-миграционной системы отразились и во взаимоотношении с иноземцами здешних жителей.

Наиболее личная область существования всякого человека — его имя. У большинства иноземцев, в эпизоде их ассимиляции берутся новые имена. В основном в качестве новых имен иностранцев наделяли именами русских святых[18]. Может статься, что это относится на счет суеверного трепета русского населения перед пришельцами. Процессы складывания культурно-миграционной системы в России указывают на отсутствие в государстве непосредственного взгляда на культурно-миграционные процессы, к их целесообразному применению. В российской реальности их приводилось регламентировать бесчисленными воспрещениями. Массовое сознание воспринимало миграционные процессы, обычно, отрицательно. Может статься, вследствие этого эмиграция из России коснулась в конце XIX — начале XX века, по преимуществу, нерусское население. В 1899 - 1909 гг. из количества уехавших из России 48,8% были евреи, 27% поляки, 9,6% литовцы, 8,5% финны, 5,8% немцы и лишь 4,4% русские, украинцы и белорусы[19].

В данный момент Россия пребывает в отыскивании собственной новой культурно-миграционной системы. Но полиэтнический национальный и конфессиональный состав, пространность внутренних пределов, трансформация внешних и внутренних обстоятельств, переменчивый характер модернизации выступают в настоящем поиске сдерживающими рычагами.

Следовательно, присутствие культурно-миграционной системы в том или ином государстве не представляется ее достоинством или дефектом. В случае её стабильного функционирования государство определяет себя в зависимость от надобности непрерывного регулирования миграций, так как последние не способны к саморегуляции. В случае её отсутствия у государства есть иные способы решения собственных проблем. Однако при ситуации, когда она очутится перед надобностью контроля над беженско-переселенческой массой культурно-миграционная система или зачатки её оформления придется принимать во внимание. Непонимание серьезности проблематики культурно-миграционных процессов делает социум заложником во всякой проблемной обстановке, связанной с ними. Здесь не мыслимы излишние всплески национальной любвеобильности к чужакам или жестокий запрет миграций, сопровождающийся ксенофобией. Важно осознать – миграции необходимо стремиться применять в интересах социума, а для этого необходимо заняться доскональной проработкой всех составляющих культурно-миграционной системы каждой из держав.

 


[1] См. СССР: демографический прогноз. М., 1990; Денисенко М.Б. Ионцев В.А., Хорее Б.С. Миграциология. М., 1989; Загробская А.Ф. Миграция. Вос­производство и уровень населения. Киев, 1992 и др.

[2] Термины введены в научный оборот проф. университета г. Оснабрюка (Германия) Карла Баде. См. одну из его ранних работ: Bade K.J. Vom Auswanderungsland zum Einwanderungsland? Deutschland 1880 – 1980. Berlin, 1983. Позднее толкование этих терминов было развито им в книгах: Das Manifest der 60. München, 1993; Ausländer-Aussiedler-Asyl in der Bundesrepublik. Bonn, 1994 и других.

[3] Термин культурно-миграционная система близок к пониманию идеи "миграционного типа", высказанной B.C. Стешенко. См.: Изучение воспроизводства населения. Киев, 1981. Говоря об культурно-миграционной системе, нельзя оставить без внимания понятие национального архетипа. Архетип "сцепляет" в себе основные культурные элементы и детерминирует их развитие. Культурно-миграционная система — одно из детерминированных им явлений исторического развития. Предположив, что архетип индивидуален и неповторим, можно, без сомнения, говорить об особенности культурно-миграционной системы для каждой страны в отдельности.

[4] См. подробнее Комин В.В., Червякова М.М., История российской революционной эмиграции. Калинин, 1985.

[5] См.: Отечественная история с древнейших времен до 1917 г. М., 1994, Т. 1.

[6] Теория диаспорных групп и их роли впервые предложена и разработана американским политологом Д. Армстронгом. Он назвал ее теорией "мобильных диаспорных групп".

[7] Энциклопедический словарь Брокгауза — Эфрона. Т. 27. СПб., 1899. - С. 143.

[8] Das russische Volkerreich. F.-a.-M., 1993.S. 329.

[9] Петрункевич И. И. Из записок общественного деятеля. Воспоминания. // Архив русской революции. М., 1993. - Т. 21. - С. 34 - 35.

[10] Das russische Volkerreich... S . 326.

[11] См. подробнее: Миронов Б.Н. Русский город в 1740 - 1860-е гг.: демо­графическое, социальное и экономическое развитие. М., 1990.

[12] Das russische Volkerreich ...S. 327.

[13] Ebenda, S. 248.

[14] Ebenda, S. 329.

[15] Ebenda.

[16] Ebenda.

[17] Ebenda, S. 328.

[18] Бабий С.Н. Реконструкция нормы в употреблении полных форм христианских личных имен в русском литературном языке карамзино-пушкинского периода. Автореф. ... канд. фил. наук. Тверь, 1993.

[19] Данные приведены по кн.: Афанасьев А. Полынь в чужих краях. М., 1987, с.264 - 265.