Т.Ю. ДЕГТЯРЕВА,
PhD candidate at Rochmpton University of London

О похождениях Русского Языка в Великобритании,
или о «бедных Лизах Дулитл»

С самого начала я хочу оговорить, что данная статья не есть результат научных изысканий. В ней собраны наблюдения, почерпнутые из собственного опыта. Я даже и не пыталась придать им характер глубоких раздумий, так, заметки на полях для будущего анализа. Была даже задумка придать им форму пронумерованных примечаний, оставив место для статьи пустым. Так оно в сущности и получилось.

Лондон, что Вавилон, собрал людей со всего света. Русскую речь слышишь постоянно: в каждом автобусе и кафе, и просто проходящие мимо громко говорят по телефонам. Так что и по матерным словам здесь не соскучишься, а не только по великому и могучему... А кто в одиночку молчит, с полной уверенностью в нем/ней «своего» может и не вычислишь, но лица все-же тоже говорят за себя. Хотя обычно я так и не решаюсь заговорить с соседями в читальном зале новой Британской библиотеки (В.И. Ленин работал в историческом зале старого здания, что теперь внутри Британского музея), когда, и довольно часто, вижу корешки книг с русскими названиями. Чаще это книги по русской литературе: о Чехове, Достоевском... Мне приятно думать, что русская интеллигенция составляет в библиотеках Лондона весомый процент, вполне сопоставимый с коэффициентом на шоппинге. За более чем три года моего пребывания в лондонской академической среде я не встретила ни одного британца, умеющего разбирать русский текст. Только в переводах они проходят русскую литературу и делают доклады на конференциях (как уверяла одна моя коллега из Санкт-Петербурга, литературовед, посещающий Кэмбридж), не прочтя автора в оригинале. Не знаю, до какой степени ее мнение правдиво, но знаю с уверенностью, что мы об Англии, их традициях и английском языке знаем из (в) России куда больше, чем они про нас.

Когда я только прилетела в Лондон, надо сказать, что мой свободный английский никого не удивил. В Центре сравнительного изучения систем художественного образования, помимо меня была дюжина исследователей из разных стран, таких как Япония, Бразилия, Тайвань, Португалия, Кипр. Каждого отличал характерный акцент. Мой английский, замороженный без практики на 20 лет поле советской «английской школы», после короткого «культурного шока» при адаптации вдруг анимировался успешно и не подкачал. Хотя с академическим языком и профессиональной лексикой, конечно, были проблемы поначалу, но пробелы удалось восполнить обильным чтением по специальности. С акцентом дело оказалось сложнее, и за три года жизни в чисто английской среде мой акцент, как видно, ничуть не уменьшился, потому что продавцы магазинов (а у них это отчасти профессиональное) отличают во мне русскую сразу. Не то чтоб мне хотелось полностью закамуфлироваться, но просто раздумываю о проблеме Лизы Дулитл, мечтавшей работать в цветочном магазине и для этого согласившейся «ломать» свой колоритный язык на конвенционально правильный. То есть мне просто интересно все-таки знать, в чем конкретно проявляется мой «русый» английский.

Приведу эпизод из моей академической жизни, не в плане бахвальства, а чтобы еще раз иметь повод сказать «спасибо советской школе!». На семинаре выступала американская аспирантка, делавшая исследование в Великобритании на тему о восприятии Шекспира школьниками неанглоязычных стран (кстати, Россию она не рассматривала). Вовлекая аудиторию, она задавала нам вопросы, вроде Сколько имен Героев Шекспира мы назовем на память? Какие крылатые изречения героев Шекспира мы можем  сходу привести? и т.д. Все активно участвовали до тех пор, пока не попросили прочесть наизусть какой-либо сонет Шекспира. До этого я как-то не очень «включилась», а тут, когда ритм вопросов-ответов прервался паузой, я решилась вступить: «Можно 66-й?» И начала декламировать: ‘Tired with all these, For restful death I cry…’ Британские профессора (которые спасовали) вроде и глазом не повели, но мне было приятно за наше образование. Когда-то по школьной программе зазубренный, и как оказалось на всю жизнь, сонет вдруг пригодился. А у лектора следующего и сложнее этого вопроса в запасе и не оказалось...

У филологов, конечно, недосягаемое превосходство, так как они учились только языку, но именно последнее обстоятельство и не дает им возможности заменить на Западе профессионалов в различных специальностях. Может и представители точных наук не страдают сильно от языкового дефицита, так как используют в профессиональной коммуникации универсальную систему математических символов. А вот гуманитариям-нефилологам приходится по-настоящему потрудиться, чтобы научиться писать философские, исторические и пр. тексты на чужом языке.  Переводов русских текстов пока сравнительно мало, эти тексты повсеместно цитируются в англо-язычных исследованиях, что свидетельствует о потребности. Так что информационная лакуна о русской культуре и исследованиях в гуманитарных науках налицо. Приведу тому несколько примеров.

Почти в каждой студенческой работе, да и в научной статье по психологии, культурологии и семиотике можно найти ссылки на переведенных на английский Л. Выгоского, М. Бахтина и Б. Успенского. В 1970е М. О’Туул организовал перевод текстов по теории русского литературного формализма, и этот источник активно цитируется исследователями. А вот книги В. Налимова, хотя и были переведены и изданы в Американских Штатах в 1980е, в Англии до сих пор практически не известны. Очень мало переведенных материалов по истории педагогической мысли России, и насколько я могу судить, нехватка информации в какой-то степени восполняется работой наших коллег из бывших стран Восточного содружества, например из Болгарии. По художественному образованию в России до 2006 информации на английском языке практически не было никакой. Так, сайт НИИ Художественного Образования целиком русско-язычный. Несмотря на это, в прошлом году в США была сделана магистерская диссертация, анализируящая постперестроечные процессы в области художественного образования в России (размещена в Интернете). В искусствоведении желающему писать исследование на русскую тему найти англо-язычного научного руководителя не так-то просто. В Иституте Курто, например, есть профессор-византолог, так это к нему из Америки приехал студент писать диссертацию по мастерам Оружейной Палаты Московского Кремля. Есть университетские кластеры (научные объединения), специализирующиеся на славистике, Восточной Европе и русских исследованиях, но единого фронта в их усилиях я что-то не наблюдаю. Все-таки русская тема все еще воспринимается как экзотика, и на стадии первичного накопления информации обзор русских источников и опубликованных материалов, а особенно материалы полевых исследований и социологических опросов из России, даже на уровне первичной обработки очень приветсвуются и «идут на ура».

За время жизни в Великобритании у меня выработался рефлекс: чего бы ни коснулось, обнаруживать связь с русским, Россией. Иногда это напоминает поиски легендарной Атлантиды, исчезнувшего континента. Откроем, к примеру, наиболее популярные и ежегодно переиздающиеся истории мирового искусства Янсон’с, Хартта и Флеминга. Седьмое издание Янсон’с с почти двумя тысячами иллюстраций по толщине трудно превзойти, потому что фолиант более мощной конструкции просто технически невозможно предпринять. В оглавлении можно найти Бирму, инков, Полинезию, эскимо, Чехию и т.д., но Россия в оглавлении не упоминается. Русского искусства нет как раздела!

И в ментальной карте изучающего мировое искусство на месте РФ воцаряется снежное поле. Не найдя в оглавлении, я заглядываю в книжный индекс. В индексе русское искусство значится там в двух местах: в главе о Византии несколько строк (представлены «Троица» А. Рублева и одна церковь) и в главе о модернизме упоминаются Кандинский и Малевич. Так что если опять попробовать перевести, в данном случае страничные пропорции, в проценты, отведенное России место на шкале национальных вкладов в мировое изобразительное искусство очень разочарует. [Чего, кстати, нельзя повторить про музыку, которая «царствует» на английской радиоволне, и не побоюсь ошибиться, сказав, что музыка П. Чайковского звучит чаще самого Моцарта.] Если мы рассмотрим специальные издания, посвященные русскому искусству, а также иллюстрированные туристические издания, то редкий случай примоню, чтобы не было там фактической ошибки, наподобие той, где Екатеринский дворец в Пушкине выдается за Зимний дворец.

Я закончу еще одним примером, касающимся книг, силы языка, гуманитарных исследований и исторических метамофоз. В Оксфордской Истории Западного искусства (колл. авт., 2002) четвертая глава названа The era of revolutions 1770-1914. Не удивляйтесь. Во многих западных изданиях по истории в хронологии первой половины двадцатого века дата 1914 доминирует. А в контексте периодизации истории искусства, предложенной оксфордскими профессорами, эта дата взята за начало отсчета эпохи модернизма (что мне кажется свидетельствует о недооценке эволюционного сдвига к беспредметному, имевшего место среди художников русского авангарда уже в 1910-е). Контраргументом предложенной авторами нижней границы эпохи модернизма в изобразительном искусстве 20 столетия может служить помещение ими же в следующей главе о модернизме (и первым среди альтернативных центров) раздела Искусство СССР (написанном профессором из Университета Лидс).  Однако, фраза из оглавления (и поэтому отчасти воспринимаемая независимо от контекста самой монографии) поначалу шокировала меня. Взгляд со стороны, а именно с запада на восток, потребовал осознанного «переключения акцентов», и все-таки случай отсутствия привычного ориентира 1917 в современной западной искусствоведческой историографии как-то обескураживает.

Я намеренно не коснулась в этих заметках британских медиа и освещения в них русской (и ближних народов) истории и современной политики, хотя в Великобритании не проходит и дня без эха событий из Российской Федерации. Уровень профессионализма британских медиа и журналистики очень высок, и многими наблюдениями хотелось бы поделиться, но это послужит темой следующего опуса. Здесь же мне хотелось очертить линию не декларируемого фронта, который проходит по границам языков, однако вполне реального фронта борьбы за взаимопонимание и признание национального достоинства.