Д.А. МАЛЕВАНАЯ,
г. Калининград

Эволюция образа дома в лирике М. Цветаевой: Россия и эмиграция

Трудно найти поэта, который столь же яростно отрицал, отвергал быт, мир земной, вещный, как Марина Цветаева. И именно поэтому определение понятия «дом» стало для нее большим испытанием, а обретение его идеала, создание собственного образа дома – итогом долгого пути. Попытаемся на материале лирики М. Цветаевой прочертить линию развития образа дома, формирования его содержания – от отрицания к созданию своего идеала, в чем-то отличного от традиционного, связанного с глубинными представлениями человека, обусловленного индивидуальным мироощущением поэта и окончательно дооформленного его судьбой.

В первых, полудетских еще поэтических книгах Цветаевой – «Вечерний альбом» и «Волшебный фонарь» – вырастает собирательный образ волшебного домика уходящего детства и уходящего века. Это и исчезающие, вытесняемые «великанами соседями» розовые домики старой Москвы, «смиренные и давние», «со знаком породы», и родной дом в Трехпрудном переулке, из которого уходит во взрослую жизнь лирическая героиня Цветаевой, зимними вечерами мечтавшая о «великих путях». Окончательное прощание с «невозвратно-чудным миром» детства, связанное со смертью отца, происходит в стихотворении 1913 г. «Ты, чьи сны еще непробудны…»: «В переулок сходи Трехпрудный, / В эту душу моей души»i.

Так уже в ранней лирике Цветаевой возникает мотив разрушения дома и вместе с тем оформляется идея пути, жизни как странствия и движения, характерная для всего ее поэтического творчества. Часть реализующих эту идею мотивов связана с образом дома. В цикле «Бессонница» (1916) выход из дома в ночь, с одной стороны, и образ бессонного дома, окна с огнем, с другой, – две характеристики единого состояния души лирической героини: состояния движения и бодрствования. И постепенно выкристаллизовывается метафора «дом – душа», областью референции которой становятся внутреннее пространство мира души и его состояния, поскольку Цветаева воспринимает и отражает мир не природой, как Пастернак, не историей и культурой, как Мандельштам, а собственным Я, на него проецируя весь окружающий мир. Поэтический мир Цветаевой конструируется по законам внутреннего мира поэта – мира динамичного, изменчивого, не-вещного, стремящегося за свои пределы. И потому Цветаева никогда не говорит просто о мире, но всегда – о своем внутреннем состоянии. Так срастаются, накладываясь друг на друга, два семантических концепта. В стихотворении того же 1916 г. «Рок приходит не с грохотом и громом…» нарушение замкнутого пространства дома-души происходит извне. Дом, где «совсем тихо / И горят образа» (1, 327), сближен здесь с храмом, который позже будет ощущаться Цветаевой «домом души», сочетающим в себе физическое и духовное. Определенное состояние души – равнодушие характеризуется как ночная пустота дома-души. Стихотворение «Да, друг невиданный, неслыханный…» утверждает освобождение души из замкнутого пространства: «Я знаю все ходы и выходы / В тюремной крепости души» (1, 524). И, наконец, в четверостишии-миниатюре:


Одна половинка окна растворилась.
Одна половинка души показалась.
Давай-ка откроем – и ту половинку,
И ту половинку окна! (1, 540) –


происходит прямое отождествление дома и души и задается тема распахнутости-разрушения дома, которая далее воплотится в лирике Цветаевой в мотивах:


сожигания дома в страсти;
разрушения во сне;


● выхода из дома, который становится переходом в другое состояние/реальность – смерти, сна, творчества.

В образе дома на этом этапе творчества Цветаевой выделяются две составляющие, две стороны:

– внешний облик, тело, чья функция скрывать должна быть преодолена;

– внутреннее наполнение – собственно Душа, которую вывести вовне можно лишь разрушив оболочку. Душа поэта органически неспособна оставаться внутри – себя, общепринятых норм – из-за силы страсти, творческого порыва или вследствие неприятия явлений, ведущих к смерти.

Душа осмысливается как незамкнутый дом с проницаемыми границами. Но есть и другой важный образ, в котором воплощается цветаевская душа – птица, крылатая, свободная и поющая. Этот образ укрепляет собою мотив пути, странничества, и, как мы увидим далее, на его основе будет конструироваться образ идеального, в понимании Цветаевой, дома уже в эмигрантский период творчества.

Возвращаясь к идее пути, важно отметить, что вариантом мотива странничества стал в цветаевской лирике революционных лет мотив бездомности. Бездомность оценивается Цветаевой неоднозначно:

- и как благо: «И так хорошо нам вдвоем – / Бездомным, бессонным и сирым» (1, 421) в посвященном дочери цикле «Але» (1918);

- и как недостача: в стихотворении «Кто дома не строил – / Земли недостоин», написанном двумя днями позже цикла «Але», итогом становится приговор себе: «Не строила дома» (1, 423). Создание дома понимается здесь как общечеловеческий долг. В стихотворении «Мой путь не лежит мимо дому – твоего…» (1920) дом изначально отрицается и самой идеей пути, идущего мимо, и частицей не, ибо путь лирической героини идет даже не мимо – он просто идет, а сама она – вечная странница. Но все это стихотворение – о тяге лирической героини к людям и домашнему очагу, который ощущается как всеобщая ценность, архетип (родовое гнездо) и в других стихотворениях: «А человек идет за плугом / И строит гнезда» (1, 487).

Отношения Цветаевой с этой ценностью основаны на противоречии, ибо она изначально понимает, что создана не для семейного очага, а для движения, свободы, т.е. творчества. И вместе с тем именно в тяжелые послереволюционные годы в поэзии Цветаевой начинает формироваться идеал дома – на обломках счастливого прошлого в Борисоглебском переулке. В образе дома для Цветаевой уже теперь важна его связь с природными элементами внешнего мира: в стихотворении «Два дерева хотят друг к другу» (1919) толчком к философским размышлениям о природе любви – неутолимой тяги и последующим обобщениям («Таков закон: одно к другому» – 1, 485) становится вид из окна – на два дерева напротив. Дом в Борисоглебском – «скромный кров» (1, 537), «чердачный дворец» (1, 488), близкий к небу, которое становится для Цветаевой синонимом Бога и смерти. Мотив смерти усиливается на протяжении 1919–1920 гг. и приобретает оттенок неизбежности. Если в стихотворениях 1919 г. это просто полет – «с крыши на небо» (1, 489) над голубой, а не красной Москвой, попытка сохранить творческую независимость и игнорировать Историю, если дом предстает как мир покоя, осененный крестом оконной рамы и дающий свободное ощущение «погребенности» в небе (растворенности, полета), то позже дом – место отдыха «без снов», сна, похожего на смерть, после трудового дня – «работы во имя детей» (1, 537) и ради сохранения родного крова.

Таково наполнение образа дома в лирике Цветаевой доэмигрантского периода, где задаются основные линии его развития, происходившего уже в отрыве от России, которую Цветаева покинула в мае 1922 г.

В поэтическом творчестве Цветаевой после 1922 г. продолжается развитие метафоры «дом – душа» в уже заявленных мотивах, но с большей резкостью и однозначностью – вплоть до саморазрушения в огне страсти или смерти, во сне, приравниваемом к обряду инициации, когда происходит выход лирической героини за окно («в моря заоконные» – пространство творчества) или в порыве души из тела («…из тела / Вон хочу!», «Мир – это стены. / Выход – топор»), завершающемся ее истечением в творчестве («Вскрыла жилы: неостановимо…»).

Усиливается и мотив бездомности, что ярко проявляется в обращенном к Пастернаку стихотворении «Брожу – не дом же плотничать, / Расположась на росстани!» (октябрь 1923).

Возникает новый мотив – возвращения домой, однако развивается он почти десятилетие спустя после отъезда из России. Впервые появившись в стихотворении «Берегись…» (август 1922), где он реализует идею возвращения человека к своим истокам, движения Души вглубь себя, этот мотив связывается с образом Страшного суда, отдаляющего это возвращение.

Начиная с середины 1931 г. Цветаева пишет ряд стихотворений, непосредственно развивающих тему России и возвращения – тему, которая была поднята самой действительностью: в июне 1931 г. С. Эфрон подал прошение о советском гражданстве и последующем возвращении в СССР. Июльское стихотворение «Страна» становится откликом Цветаевой, не разделявшей возвращенческих иллюзий мужаii. Для нее вернуться – значит «заново родиться», та Россия – «дом, который срыт», ее «нету», как нет и той Марины Цветаевой. Чуть позже, в январе 1932 г., в цикле «Стихи к сыну» Цветаева откорректирует эти заявления с поправкой на молодое поколение. Осознавая невозможность возвращения для себя, она провозглашает идею,ненаследования сыновьями вражды и креста их отцов: «с братом своим не дравшись – / Дело чисто твое…» (2, 300). Путь для сына в «его» Россию открыт еще и в силу воспитания, с которым мать в него «всю Русь / Вкачала – как насосом!» (2, 301).

В целом же образ России в цветаевской лирике первой половины 30-х гг. – это комплекс противоречивых чувств, разрывающих поэта: «тоска по родине» привела к равнодушию, равному смерти души, лишившейся примет прошлого, заново родившейся в месте, которое ей чуждо и «всё равно». Но порой воспоминание – прежде всего о природе, природном пространстве России – могут перевернуть омертвевшую душу. Так в стихотворении «Родина» (1932) даль России зовет героиню домой, а в «Тоска по родине! Давно…» (1934), где постулируется смерть с утратой родины, в финале возможно воскресение:


Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст.
И все равно, и все едино.
Но если по дороге куст
Встает, особенно – рябина… (2, 316).


Существенно, что при всей тоске по родине, при всей неустроенности домашнего быта именно в эмиграции окончательно формируется образ идеального дома – путем разграничения дома истинного и ложного. Образ ложного дома дан в стихотворении «Спаси господи, дым!» (сент. 1922): «…да нами надышан / Дом, пропитан насквозь! / Нашей затхлости запах! Как с ватой / В ухе – спелось, сжилось! <…> Стар-то стар, сгнил-то сгнил, / А все мил…» (2, 155). Для Цветаевой оседлость, неспособность к движению (страх переездов) – синоним смерти, прежде всего души, неспособной к изменениям, росту. Эта линия будет продолжена в «Поэме Горы» (янв. 1924), где синонимический ряд «дом – город – дача» олицетворяет косный быт, нетворческий и ровнотекущий. Этому образному ряду противопоставлен образ горы, устремленной вверх и необжитой. Однако понимая, что явилась в этот мир не «простолюдином», а «небожителем любви», лирическая героиня испытывает горечь – по идеалу тихой и простой семейной жизни, с которым не совпадает ее душа. Таков образ дома ложного – дом обживаемый, пропитанный человеческим теплом-плотью; дом, который жалко и страшно покинуть, неподвижный и обездвиживающий, символ косности человеческого существования.

Отголоски этого образа слышны в «Поэме Конца», написанной следом за «Поэмой Горы» (февраль – июнь 1924). Конфликт между лирической героиней и героем выявляет различное понимание ими дома: если герой согласен с домом ложным, то героиня не смирится с бытом как у всех, ведь для нее «дом, это значит – из дому / В ночь» (3, 33), ее дом – в ее сердце (3, 35). Неминуем вывод:


Жизнь – это место, где жить нельзя:
Ев-рейский квартал…

Так не достойнее ль во сто крат
Стать Вечным Жидом? (3, 48).

Обращение в поэме к мотивам ухода «из дому», скитальчества свидетельствует о том, что Цветаева еще не находит в вещном мире эквивалента своим представлениям о Доме, заменившего бы ей навязываемый окружающим миром и культурным наследием образец, – чужой, но столь необходимый, искомый, ибо без него ей грозит быть сметенной собственным сопротивлением миру.

Обретение этого идеала будет приближено в «Поэме Лестницы» (июль 1926). Ставя в центр поэмы этот элемент дома, имеющий вертикальную направленность, проходной, сквозной, Цветаева устремляется к ее вершине, которой становится чердак – самая необжитая, бедная и близкая к небу часть дома. Остается только преодолеть его вещность. И постепенно в поэме оформляется мысль дом одухотворяется вещами – вещами, имеющими душу, которая всего заметней у вещей нищих, ибо страдание и тоска превращают их в живые существа. Вещь – «как тварь, ждущая утра, / Чем-то здесь, всем – за окном» (3, 128) – душой вне дома. Одухотворенные вещи бедных сближают дом с природой (сравнение чердака с октябрьским лесом – такой же совокупностью живых существ). А поскольку «вещи бедных – попросту – души», напрашивается логичное для Цветаевой следствие: «Оттого так чисто горят» (3, 129). Пожар становится закономерным финалом поэмы, способом освятить, очистить дом от вещности: «Есть взамен пожизненной / Смерти – жизнь посмертная!» (3, 139). Огонь превращает дом в куст, а спасшиеся вещи – на миг (последний) – в то, чем они изначально были: «Спелой рожью – последний ломтичек! / Бельевая веревка – льном цветет!..» (3, 131). Так Цветаева, одухотворяя дом, заранее обрекает его на гибель. Столь же непрочными были чердаки ее доэмигрантских стихов. Это – дом истинный, но выстоять жизненные невзгоды он не сможет, поскольку не приспособлен к жизни.

Идеал же будет дан в двух стихотворениях с одинаковым названием – «Дом», 1931 и 1935 гг.

В стихотворении 1931 г. возникает дополнительный смысл к метафоре «дом – душа»: дом – лицо, а не тело, как ранее. А лицо – снимок, отпечаток, «девический дагерротип души моей» (2, 296) – есть выразитель души, а не ее держатель, а значит, не нуждается в разрушении, ибо выводит душу вовне. Лирическая героиня Цветаевой стала сдержаннее. Возникает нерасчлененный образ дом-человек, ушедший, углубившийся в себя («единственный закон» глаз – «гостей не ждать, прохожего не отражать»), не суетный и верный самому себе, не меняющийся в самом основном. Мотив взгляда внутрь себя вновь появится в «Доме» 1935 г.: дом «с тем особенным взглядом душ – тяжелого весу», «из которого души во все очи глядят – во все окна!»iii. Души хозяев, нынешних и бывших, одухотворяют свой дом, становятся его покровителями – ларами и пенатами. Так дом освящается, во-первых, душами людей, что в нем жили, и, во-вторых, природой: «Лопушиный, ромашный / Дом – так мало домашний! <…> Дом, что к городу задом / Встал, а передом – к лесу» (315). В «Доме» 1931 г. старый каштан за окном заменил лирической героине «и жизнь, и жилье». Пронизываемость дома окружающей его природой ведет к его разрушению, которое, по Цветаевой, – благо, ибо такой дом сможет вести «бой за существованье» «со смертью самой» Идеальный дом – приют-гнездо для души-птицы, кочующей и свободной. Это не обжитый поколеньями дом с аистовым гнездом, дом – полная чаша, нерушимый и вечный, а бедный кров, дающий ночлег, временный приют, пронизанный природой и жившими в нем когда-то душами.

Такой образ идеального дома, внешне далекий от традиции, имел предпосылки к формированию еще в доэмигрантский период творчества Цветаевой, но сложиться мог лишь в кочевой эмигрантской жизни, столь богатой переездами, когда Цветаева из-за недостатка средств к существованию вынуждена была ютиться в пригородах – Праги, которую любила, и Парижа, который так и не сумела полюбить.





i Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1: Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина. М., 1994. С. 196. Далее ссылки на это издание даются с указанием тома и страницы в тексте.

ii См.: Шевеленко И.Д. Литературный путь Цветаевой: идеология – поэтика – идентичность автора в контексте эпохи. М., 2002. С. 391.

iii Цветаева М. Сочинения: В 2 т. Т. 1: Стихотворения. Поэмы. Драм. произведения. Минск, 1988. С. 315. Далее стихотворение цитируется по данному изданию с указанием страницы в тексте.