М.Г. ЛИТАВРИНА,
доктор искусствоведения,
г. Москва

Зарубежье как рубеж

Лет двадцать как отрасль развивает исследование русского зарубежья. Написаны диссертации, изданы «золотые книги», энциклопедии и справочники. Проведены многие десятки конференций. О том, что понятие «русское зарубежье» прочно вошло в обыденное сознание, свидетельствует и тот простой факт, что на станции метро Таганская-кольцевая, наряду с указателем «выход к театру на Таганке» появилось и указание на фонд «Русское зарубежье». Это дорогого стоит. Это важный рубеж. Это не просто заслуга Библиотеки-Фонда, основанной А.И. Солженицыным – это свидетельство того, что «русское зарубежье» – понятное сочетание слов для  среднестатистического москвича и гостя столицы и, кстати, популярное место. Казалось бы, есть чему радоваться. Но я лично далека от этого. И потому пользуюсь случаем (и при этом всячески поддерживаю идею Интренет-конференции), чтобы поделиться наболевшим. Возможно, мои заметки полемичны – но я уверена, что с чем-либо мною описываемым, обязательно столкнулся, хоть раз, каждый исследователь.

Быть может, как ни одна другая сфера истории культуры,  изучение русского зарубежья претерпело и отразило наиболее негативные общие тенденции, разрушающие нашу гуманитарную науку в целом. Главная болезнь современности – дилетантизм – широко поразила и эту отрасль. Вернее, она оказалась чрезвычайно легкой добычей дилетантизма. ХХ1 век вообще оказался звездным часом, триумфом непрофессионалов, вплоть до самых высоких инстанций и постов. Русское зарубежье сегодня – это мода, это поп-культура, это церемониал и обязательный пункт в некоем джентельменском наборе политика-государственника, писателя и артиста. О «первой волне» русской эмиграции не рассуждает и не пишет только совсем ленивый. Историки КПСС в недавнем прошлом и модные дизайнеры в настоящем, депутаты и военные, ранее знавшие только песню про поручика Голицына, – все ныне ностальгически причастились в этой тематике.

Это, конечно, неудивительно, если учесть долголетний  эффект «запретного плода». И то, что ценности по преимуществу ныне формируются шоуменами СМИ. И то, что средствами массовой информации преподносится с экрана ТВ детски простой рецепт: взял драматург (артист, телеведущий) направление в архив – и готово! И вот он уже – специалист по всем правителям, от Александра Македонского до Никиты Хрущева. Да, он, несомненно – талант артистический, кто спорит, но почему он заседает с государственными мужами как Главный Историк?! Фантасмагория какая-то. И тогда  возникает вопрос: зачем вообще нашему социуму РАН, научные институты, кадровые историки, культурологи, филологи, философы, – словом профессионалы, специалисты, которые что-то там копают по данной теме всю жизнь, источники штудируют (и знают при этом, как с ними обращаться) и какие-то сноски в научных статьях дают. На их место скоро придут экстрасенсы… А в Год Китая лица, никогда ранее не замеченные в пристрастии к Востоку и в принадлежности к данному предмету, враз заделались специалистами по повседневной жизни русского Харбина…И все это, написанное всего лишь на двух-трех мемуарах, и при том изданное известными акулами книжного бизнеса пятитысячным тиражом, как говорится, читать должны…

А может быть, что-то в самой сфере этой способствовало укреплению широкой популяции журналистов во мнении, что одного завладения архивом достаточно, чтобы прослыть специалистом? Мнение мое таково: все шлюзы открылись и многочисленные паранаучные лазейки обнаружились из-за почти азбучной вещи: отсутствия методологии. Отсутствия договоренности: что чем называть. Отсутствия контактов и дискуссий.  А шире – отсутствия регулярной, действенной научной среды. А ведь мы сняли только первый, еще не зрелый научный урожай. Некоторые темы уже профанированы, они представляются исчерпанными, хотя мнимоизучены.

Возьмем любую акцию (конференцию, круглый стол, даже конгресс по исследованию русского зарубежья) – организованную, так сказать, спазматически. Там, как правило, может быть несколько секций (отделений, заседаний) – «по архивам», «по регионам», «по отраслям» – но каждый участник будет (в 99% случаев) плотно сидеть в своей научной нише, там, куда его поместят, обсуждать в положенные 20 минут свой дорогой источник, «решать тему» на своем, узко-конкретном примере. Где же ОБЩИЕ, МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ дискуссии, к примеру, о современных подходах к периодизации русского исхода (сколько волн, насчитываем, коллеги?) Или уже пора от «волн» отказаться? До каких пор «Зарубежье» и «Эмиграция» будут использоваться в научных текстах и анонсах конференций как синонимы? Где штудии, специально посвященные, например, тому, без чего невозможна ни одна наука – терминологии. Кого считать беженцем, кого э-мигрантом, а кого мигрантом? Была ли проведена хоть одна международная или всероссийская конференция по проблеме ре-эмиграции? Или, наоборот, по ассимиляции русских за рубежом? Где, наконец, те знаменитые «банки данных» современных исследователей зарубежья, куда с энтузиазмом и надеждами на творческие контакты и своевременное получение информации мы не так уж давно сдавали свои научные реквизиты?! Где же ПОСТОЯННО ДЕЙСТВУЮЩИЕ, открытые к дискуссиям и участию кого-либо, кроме своих сотрудников, родственников и аспирантов НАУЧНЫЕ ГРУППЫ и всероссийские ЦЕНТРЫ по широкому и предметному изучению русского зарубежья? Где фундаментальные, межинститутские проекты – уже не публикаций справочников, реестров, хроник – ИССЛЕДОВАНИЙ накопленного «полевого» материала. Наконец, как педагог, воскликну: где полноценные, фундаментальные учебные пособия «Культура русского зарубежья»?… (Если знаете – срочно скажите).

Все когда-нибудь начинается. И научные центры тоже – однако пока, если такое даже случается, происходит следующее. Люди благородных профессий, еще вчера учившие старшеклассников и выдававшие книжки в библиотеках, откуда ни возьмись приходят и говорят: чур! С этого дня – я исследователь русского зарубежья. Вскоре выясняется, что речь идет на самом деле о менеджерах отрасли, о чиновниках, организаторах  культурно-научных мероприятий. Но вывеска-то многообещающая. Говорят: идет становление. Еще не пора. Отсюда, мол, блины комом. Ну, просто нету людей с соответствующей подготовкой русское зарубежье исследовать... Что происходит дальше – см. выше.

Не могу не остановиться на «золотом стандарте» подхода к исследованию русского зарубежья. Отправной логической точкой перцепции самой проблемы является пост-октябрьская эмиграция – со всем, свойственным ей набором и, соответственно, научным инструментарием. Давайте говорить прямо: в первую очередь исследуется политическая эмиграция. На это работает – и так не самая мощная и все больше буксующая, но все-таки существующая - грантовая машина.  А если вы исследуете не белого генерала, не философа-богослова с корабля «Прейссен», не представителей дома Романовых или Временного правительства в изгнании? Если вы историк культуры, искусствовед? Куда же вам податься? На каком основании вы будете применять идеологические, политические критерии? Или если Вы не в большом НИИ работает, где «центр» находится? И  кто вам в таком случае грант даст?

Где исследования по психологии выбора, самоидентификации представителей определенных групп, слоев беженства (даже если брать только интеллигенцию – фундаментальных трудов ох как мало!)? Или его МОТИВОВ, которые даже в годы массового исхода и исторических катаклизмов бывают ВСЕГДА ИНДИВИДУАЛЬНЫ? Я, как и некоторые мои коллеги исследую российскую художественную эмиграцию. Распадались целые театры и отдельные творческие династии, семьи. Изучение большого числа личных архивных фондов у нас и за рубежом, приводят меня к устойчивому выводу:  артисты бежали, не потому, что они все были «белыми». А оставались в РСФСР/СССР не потому, что были «красными». Они оказывались в результате чаще всего там, где были ВОСТРЕБОВАНЫ. А это зависело от массы причин, а не только от их политической ориентации, - вплоть до положения в художественной группе, признания или непризнания их творчества, направления,  индивидуальности и пр. К большинству из них, часто оттягивавших свой выбор до последнего, справедливо было бы применить определение «художественные мигранты».

Ухудшается, причем стремительно, и ситуация в архивах, которые скоро поняли, что надо как-то выживать и самим зарабатывать на жизнь. И, кстати, самим все и исследовать. То есть двери закрыть – зачем посторонние?  Давно и я поняла: если материал, пусть даже и в копиях, есть за рубежом, надо стремиться туда – здесь не дадут. Или убьешь в два раза больше времени. Почему за соседним столом сидит американец – и ему дают? Причем, то же самое. И не 5 дел в день, а 105. А догадайтесь. Почему он может сидеть с ноутбуком, а я нет? Почему ему никто не говорит про 15% текста, которые только и могут быть переписаны в тетрадку?! Или, что ноутбук – орудие дьявола, с помощью которого вы бессовестно копируете документы. Наконец, почему архивы, члены одного ведомства (ФАС) и входящие в один международный СИБМАС, имеет такие разные правила, для разных лиц?! Иль мы лица без гражданства?

Никакие справки от РГНФ (проект, утвержден, грант, отчет и т.д.) дела не меняют. В питерском историческом городском  архиве несколько лет назад директор не давал мне копию чертежа дома, принадлежавшего когда-то персоне, которой я занималась, на том основании, что (!) ему показалось, что у меня ЛИЧНЫЙ ИНТРЕС К ЭТОМУ ДОМУ, что я «наверное, хочу его приватизировать и с помощью нашей архивной документации отхватить собственность» на миллионы. Напрасны были мои стенания и уверения библиографа, что дома, согласно картотеке, давно нет, и на его месте построен совсем другой, в 1914-м. В конце концов, после моего требования выдать обоснованный отказ, я получила злосчастный ксерокс с фиолетовым штампом, в лучших советских традициях, через весь лист, так, что уже на рисунке дома толком не разобрать – «НЕ ДЛЯ ПУБЛИКАЦИИ! ТОЛЬКО В НАУЧНЫХ ЦЕЛЯХ». Значит, наука и публикация – две вещи несовместные. Так мы перейдем и к следующему пункту.

В другом архиве по случаю оказавшись с сотрудником в хранилище, на одной очень нужной мне папке своими глазами прочитала надпись: «Никому, кроме М., не выдавать». Если учесть – о, это особая, очаровательная фишка! – что архив принимает посетителей 1 раз в неделю и при этом работает неполных 5 часов, а М. не торопится завершить когда-то заявленную работу (к которой упомянутый предмет исследования имеет весьма косвенное отношение), перспективы у прочих коллег туманные… Героине папки остается лишь утешиться тем, что не достанется она никому. А ведь это редкий случай, когда архив театрального деятеля зарубежья практически весь сосредоточен в одном месте, у нас!

Теперь о перечнях и летописях, которые есть основной жанр нашей «зарубежной» научной сферы и на которые, как правило, и находятся средства. Вся беда, что они созданы универсалами. В результате по своей теме находишь в толстом с золотым обрезом томе фигуры далеко не первой зарубежно-культурной величины, а главных, первачей, без которых совсем нельзя – почему-то нет. Как же составлялся словник? Что берется за главный критерий? Вся беда еще и в том, что составлены эти энциклопедические тома в основном по русской зарубежной прессе, а это отнюдь не истина в последней инстанции. Возьмем хронику – например, труд, сделанный Л.А. Мнухиным заслуживает в целом очень высокой оценки. Но… ведь он на самом деле – та «хроника», которую представила составителю пресса. И тут – общая проблема – мы все можем попасть впросак. Так, например, парижские русские газеты публикуют анонсы спектаклей, концертов, дней русской поэзии, вечеров в Тургеневке и проч. – но в списках участников порой называются …умершие, и не один год назад. Хроника зарубежной ЖИЗНИ того или иного деятеля, прежде, чем быть обнародованной, должна пройти многократные проверки. Может быть, не начинать с хроник, а ими, так сказать, завершать? Индивидуальная летопись творчества (деятельности) требует верификации, наложения нескольких источников (а отнюдь не газет), сопоставления данных, в том числе и «разделенных архивов» – а эти данные могут, так сказать «гулять». И это известно хорошо всякому, кто занимается биографическими исследованиями. Человек мог сознательно утаивать свой истинный возраст, какие-то обстоятельства личной жизни, присутствия при таких-то обстоятельствах, действовать из цензурных соображений, сугубо интимных и проч. То же касается обращения с письмами, в последнее время широко издающимися (и часто цитируемыми как первоисточник некоей биографической информации), – и которые на самом деле есть, в целом ряде случаев, сочинение на тему собственной жизни, то есть вымысел, а не источник. Так сказать, почтовый роман. Читаешь письмо известной актрисы: «Сегодня такое то число и мне исполнилось 30 лет…» Но ведь специалист знает, что не только не 30, но даже и не сорок. И что в письмах и мужей, и ролей всегда больше, чем в реальности… У нас же все занимаются всем, а потому верят эпистолярному автору на слово, будучи, как говорится, изначально «не в теме», – отсюда плодятся ошибки, особенно, если необходимых комментариев к такой публикации не дается. Как-то мне довелось быть в Германии в одном частном архиве (Берлин). Там оказалось множество неизвестных писем актера М.А. Чехова – хозяйка не спешит их обнародовать по ряду причин. И далеко не всех наших соотечественников вообще принимает – прекрасно понимая по-русски, никогда по-русски не говорит. Сразу скажу, что к этому времени уважаемыми коллегами-театроведами в нашей стране уже лет десять как была ОПУБЛИКОВАНА летопись жизни и творчества М.А. Чехова (включая его зарубежный период). Так вот: отчетливые сиреневые и черные штампы на открытках и конвертах, отосланных М. Чеховым из Германии, свидетельствовали, что великий артист такого-то числа, скажем 1929 г., находился вовсе не в той точке, куда отсылала его наша летопись, составленная на других источниках (подчеркну: немецкая почта – упрямая вещь). И такие случаи оказались далеко не единичны. Не рано ли эта летопись была составлена и предана гласности (1986)?

Поэтому простой рецепт научного счастья «нашел архив – и баста» мне не кажется универсальным. А в другом месте лежит «и улыбается» архив другой, путь к которому непрост, извилист, требует знания языков ( с которыми, по моим наблюдениям, дело у многих исследователей обстоит странно-неважно: изучают еврейскую культуру не зная ни иврита, ни идиш, пишут про Харбин – не зная китайского), м.б. каких-то юридических тонкостей, словом, новой огромной работы.

Я не призываю, прошу понять правильно, от всего этого останавливать исследования и чего-то неразумно ждать годами. Наоборот, я призываю не просто «копить факты» до лучшего дня, превращая нашу отрасль лишь в груду комментированных публикаций (увы, она такой  пока является), и паролем «архив» не отгораживаться от самой главной на сегодня – методологической – проблемы в исследовании русского культурного зарубежья.

Конечно, нам не привыкать. Одно все время огорчает, думаю, не только меня: какие-то многочисленные «субъективные и объективные факторы», хронические развал и разруха, множество чисто расейского изобретения препон, преград, условий - вероятно, с целью как можно больше осложнить профессиональную жизнь ученого (маята с добычей материала, поиск средств на публикацию конечного «продукта» и т.д.) Иногда такое впечатление, что исследователей стремятся извести, как класс.

К слову.

Не так давно вышла книга о русском Белграде В.И.Косика – очень рекомендую это НЕСКУЧНОЕ и обстоятельное, хотя изрядно беллетризованное описание тамошней русской жизни. В ней приводятся, помимо много прочего, стихи известного барда Николая Агнивцева, итожащие его скитанья и беженские мученья:

«Мои несчастные коллеги

В международном этом беге –

Мы убедились понемногу,

Что нам в беде скорей помогут:

Зулусы, турки, самоеды,

Китайцы, негры, людоеды,

Бахчисарайская орда,

Но свой же русский – никогда!..»

Особенно – если обличен хоть малой властью. Особенно – если наделен полномочиями дать – или нет – «допуск» в архив, грант. Или что-то там еще.

Да, мне попадались уникальные люди и помощники в работе: грамотные, блестяще эрудированные, готовые помочь, асы своего дела (как З.И. Перегудова в ГАРФе). Но их почему-то немного. Иных гораздо больше. Настолько, что даже самые холодно-равнодушные (из них) кажутся счастливыми деловыми партнерами.

Неужели болезни русской эмиграции заразны спустя почти век для ее исследователей? Ведь перед нами по-прежнему совершенно непочатый край работы – зачем же толкаться, как сказано у Чехова в одной пьесе. Это же ясно, как и то, что одному, даже самому опытному и штатному сотруднику архива никогда не прочесть всех документов своего хранилища. Не описать всех экспонатов и не воссоздать полностью их историю…Равно как не справиться в одиночку со всем «культурным пластом» Русского зарубежья и его загадками.

marpons@rambler.ru