МАНДЕЛЬШТАМ В ПАЛАТАХ НА БЕРСЕНЕВКЕ

В Институт по изучению языков и этнических культур восточных народов СССР, располагавшийся на первом этаже палат Аверкия Кириллова, в 1930 году зашел... Осип Мандельштам. Дело в том, что летом 1930 года Мандельштам решил посетить Армению. Как истинный поэт, Мандельштам хотел приехать туда, уже немного зная армянский язык. Поэтому весной 30-го года он зашел в Институт по изучению языков и этнических культур восточных народов СССР. При этом Мандельштам почему-то считал, что этот НИИ называется Институт Народов Востока.

Визит Мандельштама в палаты Аверкия Кириллова обернулся очаровательным описанием здания и тогдашних институтских нравов. А появился этот фрагмент a propo в путевых заметках <Путешествие в Армению>, которые Мандельштам написал в 1931-32 гг. Глава, в которой промелькнуло это описание, называется <Ашот Ованесьян>. А упомянутый Мандельштамом Ашот Ованесьян (1887-1972) - это советский государственный партийный деятель, историк, с 1960 г. - академик. Ашот получил образование в Германии. В 1920-21 гг. - был Наркомом просвещения Армении, в 1922-27 гг. – Первым секретарем ЦК КПБ Армянской ССР. С 1928 года Ованесьян работал в нституте по изучению языков и этнических культур восточных народов СССР, куда в 1930 году и наведался Мандельштам перед своей поездкой в Армению. Вот что поэт пишет про этот визит:

“Институт Народов Востока помещается на Берсеневской набережной, рядом с пирамидальным Домом Правительства. Чуть подальше промышлял перевозчик, взимая 3 копейки за переправу и окуная по самые уключины в воду перегруженную свою ладью.
Воздух по набережной Москвы-реки тягучий и мучнистый.
Ко мне вышел скучающий молодой армянин. Среди ясетических книг с колючими шрифтами существовала также, как русская бабочка-капустница в библиотеке кактусов, белокурая девица.
Мой любительский приход никого не порадовал. Просьба о помощи в изучении древнеармянского языка не тронула сердца этих людей, из которых женщина, к тому же, и не владела ключом познания.
В результате неправильной субъективной установки я привык смотреть на каждого армянина как на филолога... Впрочем, отчасти это и верно. Вот люди, которые гремят ключами языка даже тогда, когда не отпирают никаких сокровищ.
Разговор с молодым аспирантом из Тифлиса не клеился и приял под конец дипломатически сдержанный характер.
Были названы имена высокочтимых армянских писателей, был упомянут академик Марр, только что промчавшийся через Москву из Удмуртской или Вагульской области в Ленинград, и был похвален дух ясетического любомудрия, проникающий в структурные глубины всякой речи...
Мне уже становилось скучно, и я все чаще поглядывал на кусок заглохшего сада в окне, когда в библиотеку вошел пожилой человек с деспотическими манерами и величавой осанкой.
Его Прометеева голова излучала дымчатый пепельно-синий свет, как сильнейшая кварцевая лампа... Черно-голубые, сбитые, с выхвалью, пряди жестких волос имели в себе нечто от корешковой силы заколдованного птичьего пера.
Широкий рот чернокнижника не улыбался, твердо помня, что слово – это работа. Голова товарища Ованесьяна обладала способностью удаляться от собеседника, как горная вершина, случайно напоминающая форму головы. Но синяя кварцевая хмурь его очей стоила улыбки.
Так глухота и неблагодарность, завещанная нам от титанов...
Голова по-армянски: глух’, с коротким придыханием после “х” и мягким “л”.... Тот же корень, что по-русски... А ясетическая новелла? Пожалуйста.
Видеть, слышать и понимать – все эти значения сливались когда-то в одном семантическом пучке. На самых глубинных стадиях речи не было понятий, но лишь направления, страхи и вожделения, лишь потребности и опасения. Понятие головы вылепилось десятком тысячелетий из пучка туманностей, и символом ее стала глухота. Впрочем, читатель, ты все равно перепутаешь, и не мне тебя учить...”

ОСНОВАНИЕ НИИ КРАЕВЕДЧЕСКОЙ И МУЗЕЙНОЙ РАБОТЫ